Возможно, если бы Тиваль закончил фразу раньше, я бы еще помедлила, но все равно бы не передумала. Последним, что я услышала в своей не отравленной памятью прошлого жизнью было: «Ты точно запомнишь, как убила несколько сотен человек…».
Мир померк, а когда я очнулась, то не было рядом ни яблоневого сада, ни Хель, ни Тиваля. Я огляделась по сторонам и поняла, что нахожусь в каком-то помещении. Из двух, прикрытых легкими шторами окон, лился лунный свет, освещая деревянный стол, пару стульев и широкую кровать. Я всмотрелась внимательнее, стараясь разглядеть лежащих на ней людей, как вдруг услышала за собой детский плач, я резки обернулась и увидела колыбельку, висящую на потолочных кольцах. Я кинулась к ней и протянула руку, пытаясь утешить ребенка, но не смогла – рука провалилась в пустоту. Пока я в замешательстве разглядывала свою ладонь, к малышу подошла его мама.
- Тише, Лив, мама с тобой, – женщина подошла к колыбельке, зашептала слова утешения и взяла малышку на руки. Кроха открыла глаза и огляделась, словно проверяя, действительно ли она в безопасности, мы встретились взглядами, и я поняла – я здесь из-за нее.
Дни сменяли друг друга, а была рядом с Лив, видела, как она учится ползать, затем ходить, услышала ее первые слова, но я все также не могла ничего коснуться, не чувствовала запахов, не испытывала ни голода, ни жажды, ни усталости. Но зато я все знала о девочке: как она морщит носик, как мелодично смеется, как сладко спит, вытянув вперед приоткрытые губки. Я полюбила ее всем сердцем. Я знала, я тут ради нее... ради себя.
Глава 18
Шаркает по половицам мамина метелка. Шур, шурх, тщщ. Сметает в кучки пепел, лепестки опавших цветов и крошки от вчерашних лепёшек. Шур, шурх, тщщ. В метёлке, туго стянутые шнурками, трутся друг о друга ветки ивы, березы, дерезы, полыни, гаоляна и кохии.
Пахнет ива реками далекими, холодными и опасными. Прогоняет из дома паутину липкую, в путь не пускающую. Благоухает береза свежестью весенней, выметает ругань напрасную, слова жестокие, да обиды болючие. Обдаёт дереза нос запахом тёплых, нагревшихся на солнце трав, выпроваживает прочь хвори, да думы тяжёлые. Степью полынь пахнула, на губах горечью отозвалась. Врачует эта горечь, заживляет раны душевные от порчи тёмной, от зависти людской. Веет от гаоляна весельем хмельным да любовью кипучей, замирает сердце предвкушением радости. Еле слышен аромат кохеи: вдохнёшь поглубже и не почувствуешь, а глаза закроешь, в мысли свои утечёшь, и он уже тут как тут, летом живородящим пахнет. Непобедима семенами своими кохея, из одного куста тысячи родятся. Прогоняет она прочь из дома скудность, да бедность.
Закипает в котле вода родниковая, чистая. Окропляет ею мама метелку-работницу, стряхивает с неё вместе с сором зло, да худо и оставляет во дворе воздухом чистым надышаться. Мама говорит, что не верит в колдовство да ворожбу, только я все вижу: как плетёт она шнурки узлом особым, как, расчесывая волосы, заговор шепчет, и что чай ее травяной, не чай вовсе, а зелье целебное.
— Лив, иди в дом, егоза, обед готов! — Бегу, матушка!
Стынет подле крыльца метелка, веет из дома травами да похлебкой наваристой, ждёт меня матушка, да только тревожно на душе. Не отлип от метёлки сор, темными каплями на прутьях повис, ягодами застыл отравленными. Никогда я прежде не видела такого, чую, не к добру это. Только не скажешь матери, не поверит, не послушает. А сама сдюжу ли? Не ведаю.
Если в дом проникла беда, как отогнать? Как отвести удар?
Я вынюхивала, вычуивала, откуда зло в наш дом пришло, и на кого лапу свою холодную положило. На матушку – душу нашего дома? На отца – силу и крепость семьи нашей? На меня – их опору подрастающую? Нет... на брата моего - на сердце наше.
Нет в нашем селении жениха завиднее: все он умеет, лицом мил, плечами широк, да и дело своё имеет справное - кузню держит. Редко домой брат приходит, редко, все в кузне своей пропадает: то подковы соседям правит, то мечи по заказу самого герцога куёт, то отраду свою, забаву - украшения девичьи - отливает. И каждое украшение у него словно волшебное получается: кожу греет, светится, взгляды притягивает. Много заказов у брата, да больше просьб! И ни одной не отказал он в подарке. Говорит: «нет для мастера большей радости, чем своё творение в благодарные руки отдавать». Кто же мог против брата моего худое замыслить? Не знаю, да только сердце все твердит, что опасность над ним в тучу черную сгустилась, бедой пролиться хочет.