Рапорт не фиксировался в журнале. Он попал прямо в руки Закурдаева. Обычно хмурый шеф, ознакомившись с вышеупомянутой записью, развеселился! Сминусовал; прикинул время, потребное объекту для удовлетворения естественной нужды, и, теша себя, наложил на рапорт краткую резолюцию: «Засранец!» Разумеется этого Павел так и не узнал.
Размалеванная, словно петрушка, старуха нагнала Ростислава уже за стоянкой.
— Постой...
Пархомцев вздрогнул, круто обернулся.
— Не спеши на тот свет, там кабаков нет. Ух! — она тяжело дышала.
— Чего вам?
— Во, все такой же. Все на «вы». Может и мне тебя, по-теперешнему, «господином» величать? Так одежонкой не вышел.
Он стоял, всматриваясь в обезображенное временем и разгульной жизнью лицо, медленно узнавая. Конечно! Это была она — Валерикова мамаша. Дважды она появлялась в его жизни, и всякий раз следом за ней приходило несчастье. Вот она вновь возникла, как черный вестник, но у него не было ненависти к ней. Чувствовала она это? Наверное. Потому без страха или смущения встала на его пути.
— Потолкуем.
Подбородок Ростиславовой спутницы дрогнул:
— Чего надо этой?..
— Не твое дело, киса. Не о тебе речь. — И к Пархомцеву. — Надо бы... без свидетелей.
— У меня нет от нее секретов.
— Ой ли? Ладно, тебе жить — тебе мучиться. Пил-Киртона засек?— Увидела по его глазам, что не ошиблась, пояснила. — Жапис — не по твою душу. А вот кто и где тебя караулит — знаю во всех подробностях. Но... за информацию, как теперь заведено, надо платить.
Разговаривая, она часто и сноровисто осматривалась.
— У меня нет денег. — Он грустно развел руками.
— Зато у барышни твоей имеются.
Не удержалась все же, подколола:
— По тебе красивше бабу следует. А эта, поди, тебе и цены настоящей не знает.
В приоткрытом рту дамы-оленя перламутрово блеснули зубы. Ростислав заспешил, предупреждая гнев спутницы:
—Напрасно вы так. Никакая она не моя — случайная попутчица. Об оплате—повторяю: у меня нет ни копейки.
Плохо скрытое недоверие пробежало волной по слою пудры, румян и крема.
— Как же. За дуру держишь?..
Взвизгнула фальцетом. — У нее на физиономии написано — хоть сейчас под тебя ляжет! Я барынек насквозь без телескопа вижу.
Дама-олень и Ростислав густо покраснели.
— Эй... — начал было он, но попутчица перебила его.
— Помолчи.
Быстро проверила карманы. Наличных оказалось негусто.
— Возьми! Здесь хватит.
Валерикова мамаша с победоносным видом приняла чековую карточку:
— Сколько?
— Пятнадцать.
— Кусков?!
— Разумеется. — Это «разумеется» было просто великолепным. — Ваша взяла.
Карточка исчезла меж складок бесформенного, платья.
— Цена что надо. За эту цену будет вам полный сервис, по классу люкс...
Через десять минут они знали все. Согласно последнему распоряжению Соратника ни их, ни Отца, о гибели которого Соратник еще не знал, не велено оставлять в живых.
— Что вы помните о письме, посланном моему отцу? — Старуха наморщила лоб.
— Кто его писал?
— Чего не знаю, того не знаю. Мне его передал Соратник... Столь же неопределенными были ее ответы на другие вопросы — К концу разговора Пархомцев убедился, что осведомленность матери Валерика исчерпывалась уже известными ему подробностями.
— Будете на могиле Змеегорыча, поклонитесь от меня.
— Поклонюсь. — Впервые размалеванная особа говорила без шутовства.
Он позволил себе проехаться на ее счёт:
— Как вы можете иметь дело с Соратникам, который убил Кадыла, извиняюсь, — Зиновия Егоровича — вашего родителя?
Реакции ее испугался не один он..
— Врешь!— Потом тише. — Разве убил не?..
— Это сделал Соратник! Я видел смерть Зиновия Егоровича собственными глазами...
— Та-а-ак. Спасибо за весточку от покойного. А теперь уходите, пока не заметил Жапис...
Ростислав и дама-олень скрылись за оградой стоянки.
Старуха проводила их остекленевшим взглядом. «Хорошо, доброе — за доброе. Пару часов форы я вам обещаю. Клянусь, что передам о встрече, с вами не раньше, чем через пару часов! И я знаю, кому передать в первую очередь... Чтобы вышло смешнее».
Камера была тесной. Треть помещения занимали, невесть зачем облицованные листами нержавеющей стали — словно то была не камера, а морг, — нары.
Валерик пересек камеру юзом. Чувствительно ударился лбом о чугунный радиатор отопления, также неуместного для спецпомещения полицейского участка. Квадратная фигура полицейского заняла собою проход. Наймушин умел подбирать кадры. «Слон» в форме работал кулаками так, как Валерику сроду не снилось.
— Раскормили тебя...
Стоять на четвереньках — унизительно, Подняться сразу не хватало сил. Ногти Валерика скребанули по скользкому, будто лед, железному полу и, сорвались.
Двуногий «слон» наблюдал за усилиями арестованного с полнейшим равнодушием. Вот он пожевал губами, изображая работу мысли. Мозги «слона» взвизгнули от напряжения. Или нет — это Валериковы пальцы повторно сорвались с края бронированных нар.
— Помоги встать.
Полицейский приблизится. Поднял Валерика одной рукой и... рубанул кулаком в живот...
Он корчился на полу. Плохо сознавал, как его раз за разом ставили на ноги, чтобы следом вышибить из него дух... Так продолжалось бесконечно долго. Пожалуй, впервые в жизни Валерик соскочил с наезженных рельс, больше не ориентируясь в пространстве и времени; не представляя, что его ожидает в ближайшие же минуты.
— Хорош... Буду говорить.
— А мне без разницы. Можешь молчать. Молчаливого «полировать» удобней.
Боль отпустила. Он удивился вслух:
— Мне, конечно, бара-бир, но зачем утруждать, если тебе от меня ничего не надо? — Про себя подумал: «Испекся! Шанцев у меня... Коли напустили такого облома, значит — конец! Он же законченный дебил; убьет и не охнет»… — А смысл?
— Какой тебе смысл нужен, гомункулус?— внезапно растянул рот в улыбке «слон».
Валерик встрепенулся:
— Ни себе черта! Словечко! Грамотный чо ли?
— Академию кончал.
— Ты? Загибаешь.
Квадратный полицейский молча присел.
— Нет, чего от меня надо?
— Мне? Ничего. Мне приказано, я выполняю, Разговаривать будешь с господином Наймушиным. Моя задача — воспитать в тебе стремление к откровениям. Думаю, задача оказалась выполнимой. Если возражаешь, можем продолжись курс процедур.
— Забавник. — Видя, что «слон» поднимается, Валерик поправился, — Согласен я, согласен.
— То-то. Имеющий уши, да услышит; имеющий голову, да побережет ее.
Он снял с пояса наручники, защелкнул их на запястьях избитого Валерика и вышел, прикрыв дверь.
Арестованного не беспокоили до глубокой ночи.
Дважды он стучал в дверь скованными руками. Первый раз его безропотно проводили в туалет, и обратно; во второй — посоветовали уняться до утра. Господин Наймушин медлил со встречей. Выжидал, в расчете на то, что за ночь Валерик дозреет до кондиции и добровольно упадет в объятия полицейского начальства. «Рисковый шеф. Или плохо осведомленный?» Не может быть, чтобы Соратник оставил Пасынка в узилище. Соратник должен сообразить, Валерик — не камикадзе. Возможно уже сейчас полумифическая Служба Профилактики готовит налет на здание, в котором по вине стервеца Наймушина пребывает многознающий помощник Соратника. Так или иначе, но что-то обязательно произойдет в ближайшие часы.
Ему удалось прилечь. Скованные железом руки он поместил на груди; левый локоть свисал, отчего цепочка наручников натягивалась, передавая напряжение на хитроумный механизм импортных оков; зубья храповика проскакивали над собачкой, и запястья пережимались все сильнее. Вдобавок избитому телу было, неловко на ровной твердой поверхности. Ощутимо ныли мышцы живота: «слон» с академическим образованием, нанося удары, метил ниже пояса, а кулаки его годились для забивания стопятидесятимиллиметровых гвоздей.
В дверной глазок посмотрели из коридора. Пришлось сесть. Снаружи, клацнула массивная, под стать «слону», задвижка.