— Верно, — ответил Лу, — а я обожаю женщин.
Они закурили, а я вытянул стебелек из травы и стал его жевать. И смотреть. Было на что посмотреть отсюда. Имея огромную гору за спиной, можно было видеть вширь к северу, востоку и западу — пол-мира. Четыре горных кряжа, не считай того, что под нами, огни двух больших городов и семь тысяч квадратных миль пустыни окрест.
Солнце шло к закату. Вот тень Ворьей горы поползла по равнине к ранчо деда Воглина, к Пекарскому поселку, к Гвадалупским горам, поползла встречным курсом к темной завесе, подступавшей к нам с востока.
— Дедушка!
— Что?
— Ты на эту гору когда-нибудь взбирался?
— Какую гору?
— Эту самую, над нами. Ворью.
— Нет, не сказал бы. И не собираюсь. Эта моя клетушка по мне достаточно высоко. Настолько близко к небу, как мне и хотелось, Можете меня похоронить тут.
— Для такого дела понадобится динамит, — сказал Лу.
— «Здесь покоится Джон Воглин: на сорок лет опоздал родиться, на сорок лет поспешил умереть», — произнес дедушка.
— Почему на сорок лет поспешил?
— Я так прикинул, через сорок лет цивилизация опадет и все вернется в норму. Хотелось бы дожить до того.
— Зачем? Окажешься там, откуда начинал.
— А мне оно нравится. В такой жизни кончаться. Мне семьдесят лет понадобилось, чтоб додуматься до этого. А кто напоит лошадей?
Ответа не последовало. Я внимательно смотрел, как сближаются свет и мрак. Лу и дед внимательно смотрели на меня.
— Ну-с, — сказал старик, — попробуем спросить иначе: кто будет мыть посуду?
— Я напою лошадей, — вызвался я.
— Отменно. Если возьмешься без промедления, еще сбережешь время помыть посуду.
— Я тебе лампу зажгу, — добавил Лу, — когда ты кончишь коней поить. Чтоб не пришлось тебе мыть посуду в темноте.
— Спасибо, — отвечал я, — но мы, настоящие ковбои, свою посуду всегда моем песком.
Лу ничего не возразил.
— Ты, Лу, проиграл, — заявил дедушка. — Тебе мыть посуду. Мальчишка обставил тебя. Билли, второе ведро, старое, в корале возьмешь.
— А почему бы мне не отвести лошадей к роднику?
— Мальчик любит задавать вопросы, — откликнулся Лу.
— Но почему нельзя? Я только об этом спрашиваю. Разве не проще доставить лошадей к роднику, чем тащить родник сюда к ним?
— Ведро легче коня, — заметил Лу.
— Конь умеет ходить, — возразил я.
— Ты прав, Билли, — улыбаясь, старик хлопнул меня по колену,— будет проще поступить по-твоему. Но лошадям там, внизу, не понравится. И тропинка слишком узкая, чтоб им втроем враз пройти, тебе придется несладко. Кроме того, представь, что натворят три взрослых коня, переполненных водой, травой и зерном, с единственным нашим маленьким родником, в который едва можно ведро окунуть. А мы тоже из этого источника пьем.
— Пожалуй, ты прав, дедушка. Мне бы самому сообразить. — Я встал, завернул в кораль, обнаружил ведро и пошел тропинкой к роднику. Лу и старик тоже встали, потягиваясь.
— Мы придем к тебе на помощь, Билли, — вслед мне сказал старик, — как только наведем тут порядок.
— Да-да.
Сумерки наступали. Идти приходилось со всем вниманием, в глубокой тени утеса тропка еле-еле просматривалась. Когда я подходил уже к роднику, заговорили древесные лягушки, а ведь их противные звуки — верный знак наступления ночи. Других звуков не было, лишь шепот бегущей воды. Несколько светляков мигали в неясно видимых травах.
Долгий день под солнцем пустыни отнял у моего тела много влаги. Опять хотелось пить. Я присел на корточки, набрал в ладони воды, испил. Побрызгал на себя, умыл лицо.
Когда теньканье стекающих капель больше не слышалось, внезапно пала мертвая тишина. Лягушки замерли, и ручеек бежал спокойней, чем прежде. Даже светляки исчезли. Я, послушав немного эту тишь, осторожно потянулся за ведром и опустил его в воду как можно тише, стараясь не наделать шуму. Озираясь, я ничего не разглядел вокруг, кроме влажных трав, ровного отвеса скалы, мощных ветвей сосны, глухого сумрака леса. Потом глянул вверх.
Зря я глянул вверх. На краю уступа выше родника увидел я пару желтых глаз, сверкающих на крупной морде, увидел очертания сильного, казавшегося громадным зверя, напружинившегося словно перед прыжком. Я не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Все смотрел на льва, а лев все смотрел вниз на меня. Как парализованный, я сидел на корточках над водой, вцепившись в ручку ведра, не чуя боли в мышцах, и ждал, что на меня обрушится смерть.
Издали, от хижины, которая была не видна отсюда и недостижима, донесся сквозь сумрак дедушкин оклик:
— Билли!
Я попытался ответить, но горло не повиновалось. Лев следил за мной.