— Спасибо, — пробормотал я.
— Мне какая-нибудь почта есть? — спросил дедушка.
— Пришла парочка этих... государственных писем, тут они, — отвечал Хайдук, ныряя в почтовое отделение четвертой категории, устроенное в углу магазина. — Как же, мистер Воглин, сегодня мне на глаза попадались... минуточку... куда-то завалились... да вот они. Одно от командования инженерных войск, другое из окружного суда. Как Вообще-то дела?
Я отыскал холодильник и вскрыл бутылку лимонада, сделал большой глоток и стал оглядываться в поисках уборной. Неблизкий ведь путь от Эль-Пасо до Пекарского.
— Ты про то не хуже меня знаешь, — отправляясь к нужной двери, услышал я дедушку. — Вот десять центов, дай бутылку содовой.
— Теперь содовая по двадцать, мистер Воглин, если навынос.
— Навынос берем, Хайдук.
Дедушка ждал меня снаружи, на жаре, с бутылкой в руке.
— Ну вот и Билли. — Письма торчали из кармана его рубахи, невскрытые. — Зайдем по соседству пива попить.
Мы зашагали. Тут подъехал рейсовый автобус Альбукерке — Эль-Пасо, остановился на секунду перед магазинчиком, водитель дал сигнал и бросил сверток газет на порог Хайдуку. Ни один пассажир не сошел и не сел, автобус заурчал себе дальше на север, следующая остановка Аламогордо, через тридцать миль. Я крепко сжал в руке бутылку и нахлобучил поглубже шляпу, когда мы входили в пустынный затененный простор бара «Колесо фургона». Здесь некогда людей убивали.
Тщедушный ковбой, примостясь на одном из табуретов у стойки, разглядывал нас, когда мы входили, и моргал от потока свежего воздуха и солнечного света.
— Закрой-ка дверь, Джон, — сказал он моему деду. — И так мухи донимают. Что там снаружи, все еще жара?
— Выйди — и проверишь, — ответил дед. У мексиканца-бармена он заказал банку пива.
— Я выйду, когда солнце спрячется, — заявил ковбойчик, елозя на табурете. Словно индеец, он так и не выучился сидеть на стуле. — Алло, Билли-малыш, — это он мне, — какие у тебя-то дела в этом уголке ада? Ты почему не в школе, к которой приписан?
— Июнь, — объяснил дедушка, — время каникул. Билли приехал провести еще одно лето на нашем ранчо. Кабы явился ты на дневной свет, Банди, научился бы различать, что зима, а что лето.
— Зима, — Банди глубокомысленно уставился в потолок, — лето. Ох, помню я, какие они, Джон. Когда-то видал.
— Ну, еще раз повидай, — заметил дед, — ты там снаружи им пригодишься.
«Колесо фургона» — хороший бар, мне всегда нравился — простором, сумраком, тишиной, всегдашней прохладой, даже в самые жаркие дни июля и августа. Больше всего мне нравилась роспись во всю стену, огромная примитивная картина, двадцать футов на десять, изображающая Ворью гору на фоне беспорочного голубого неба, три общипанных черных грифа вьются над всадником посреди Белых песков. Конь еле волочится по песчаному бугру, свесив голову и прикрыв глаза. Человек в седле сидит мешком, на рубахе темная полоска крови, стрела торчит из его спины, безвольно болтается левая рука, едва сжимая ружье. Художник дал своему произведению такое название: «Суд пустыни, или Сорок миль до надежды».
Я выпил свой лимонад и рассматривал эту картину, пока дедушка небрежно вел беседу с ковбойчиком.
— Слыхал я, ты объявил войну целому государству — Соединенным Штатам, — сказал Банди.
— Нет, это они мне войну объявили.
— А ну как государство в защите нуждается. Лу на чьей стороне?
— Считай, на моей.
— Значит, государству помогать надо. Уж не пойти ли мне добровольцем? Как лето кончится, ясно, и жары такой жуткой на улице не будет. По-твоему, Джон, куда мне записаться — в пехоту? В простую или в морскую? Или на флот? Или в авиацию?
— Банди, от тебя голова разболится. — Старик допил пиво и обернулся ко мне. — Идем, Билли.
Мы с дедушкой снова оказались среди обжигающего послеполуденного сияния. Жарко было, как в котле. Пошли к грузовичку, сели в кабину.
Остановились у нового универсама на краю поселка, старик купил там муки и фасоли, и мы поехали на юг, потом повернули к западу на двадцатимильную грунтовую дорогу, которая ведет к ранчо.
Пейзаж передо мной был очень похож на стенопись в баре «Колесо фургона». На западе поднимался сломанный зуб Ворьей горы (высота— десять тысяч футов над уровнем моря), ее украшало облачко. Севернее — горы Сан-Андрес, белые бугры гипса заполняли все пятьдесят миль до основания хребта, южнее Органные горы тянулись до приграничной безлюдной пустыни и Старой Мексики. Два грифа парили высоко в голубизне, жадные их глаза не упускали ничего из творившегося внизу, утроба, клюв, когти были сторожко напряжены из-за голода.