— По-моему, дедушка прав, — сказал я.
— Ты помалкивай, — чуть улыбнулся Лу.
— Билли пока за меня, — произнес дедушка. — Ты пока, Лу, за меня.
— Это верно, конечно, мы за тебя. Можешь на это рассчитывать. Но боже...
— Раз вы двое за меня, знать не желаю, что остальной мир думает.
— Ладно, — сказал Лу, — нас трое. Трое против целого государства, всех Соединенных Штатов, почти ста восьмидесяти миллионов остальных американцев.
— Троих хватит, — заявил старик. — Даже, пожалуй, с избытком. Что они скажут против троих?
— Ну не стоит так речь вести. Что ты имеешь в виду? — Не дожидаясь ответа, Лу поспешил продолжить: — Джон, чего еще? Они позволяют тебе пользоваться твоим домом. Чек на шестьдесят пять тысяч ждет тебя в судебной управе. Достанет наличных купить скот куда лучше прежнего, самый преотличный.
— Не собираюсь я загребать их деньги.
— Подумай о людях, старый коняга. Подумай о дочерях твоих. Уж они нашли бы применение части этих денег. Подумай вот о мальчике, ты б ему помог хорошо устроиться за такую сумму.
— И я не прикоснусь к этим деньгам, — заявил я.
— Ты не встревай, — сказал дедушка. Вежливо.
— Да-да.
— Слушай, Джон, — говорил Лу, — любопытно, приходило ли тебе в голову, что ты ведешь себя в этом деле эгоистично. Ради какой-то таинственной гордости лишаешься своего дома, лишаешь близких ряда немалых благ, а возможно, и собственной свободой рискуешь. Ведь твердо знаешь, что если держаться твоего плана, то залетишь ты под арест. И в федеральную тюрьму. Или будет хуже того, коли пристрелишь кого из бедняг солдатиков, которые просто стараются свой долг исполнить.
— Думал я над этим.
— Еще подумай. Крепко подумай. Времени остается мало. Всего, пожалуй, несколько дней.
— Пожалуй, несколько часов, — вставил я.
— Кроме практической стороны, — наседал Лу, — подумай и о справедливости. Ты до сих пор ни разу не становился на дыбы .и не восставал против закона, против страны, против конституции. Пока тебя лично не касалось происходящее, ты вроде бы признавал законы и обычаи и все прочее. Многие другие прошли через то же, что и ты, Джон, а ты прежде никогда не протестовал.
— Каждый сам за себя решает.
— Ладно. Теперь легко так говорить. Но не в правах ли государства делать это? Если твои земли нужны для безопасности страны, не следует ли тебе покориться? Что важнее, личное достояние или безопасность целой страны?
— Никто не будет в безопасности, если государство станет отбирать твой дом. Я и не желаю безопасности. Хочу умереть на отцовом ранчо.
— Порой приходится выбирать между двух зол, — убеждал Лу.— Может, в этом случае военная необходимость важней, чем личные желания. Прав я или не прав?
— Не прав, — произнес я.
— Ты помалкивай, — сказал мне старик. Спокойно. А Лу он сказал:— Есть, по-моему, резон в твоих словах. Невеликий, но есть. Да вот чувства мои восстают против. Мой дом. Тут я родился. Мой отец трудился и бился всю жизнь ради этой земли. Он тут умер. Моя мать тут умерла. Моя жена почти до смерти тут жила. И я хочу тут умереть, когда срок подойдет. Не стану я жить в доме урывками, из благотворительности государственной, пока они не изобретут новый способ выкинуть меня насовсем. Нет, бог с ними, я на это неспособен. Я пулями повоюю, прежде чем сделаю такое.
Лу помолчал, направляя свой взор, добрый и открытый, то на старика, то в пол, то на меня, то вновь на старика.
— Понимаю твои чувства. И разделяю их. Разве я здесь десять лет собственной жизни не провел? Но глянь, Джон, — он неопределенно махнул рукой, — принадлежит ли по-настоящему тебе эта земля? Действительно ли она твоя? Принадлежит ли кому-либо? Сто лет назад апачи ею владели. Твой отец и ему подобные украли ее у апачей. Железнодорожные и скотопромышленные компании старались украсть ее у твоего отца и у тебя. Теперь выкрасть ее решило государство. Эта земля всегда кишела ворами. Отчего ж тогда название у горы? Еще через сто лет, когда мы умрем и нас похоронят и забудут, земля останется на своем месте, останется тем же бесплодным, иссохшим, выжженным клочком песков и кактусов. И какой-нибудь другой, воровитый дурень будет тянуть тут изгородь и распинаться, что земля принадлежит ему, его это земля, а всем прочим входа нет.
Дедушка улыбнулся, потянулся за сигарой.
— Надеюсь, его фамилия будет Воглин. Или Старр.
— Почему бы не смириться, старый коняга? Сдайся по-благородному, как джентльмен, позволь генералам помучиться тут дурью. Уступи им очередь.