По высоким ступеням мы поднялись на длинную веранду, прошли под выставкой оленьих рогов и подков, попали в прохладу и темень. Я сразу почуял знакомый аромат тушеной фасоли, перечного соуса и свежевыпеченного хлеба и понял, что вновь я дома.
Из сумрака горницы навстречу нам вышла Крусита Перальта, дедушкина кухарка и экономка. Полная, коричневая, как седельная кожа,красивая, Крусита вскричала от восторга, когда увидела меня, и обняла будто собственное дитя, чуть не задушив на своей объемистой груди.
— До чего здорово, Билли, что ты приехал! Ах, как вымахал всего-то за год, мне, гляди, по шею стал. Скоро-скоро подрастешь да вытянешься, настоящий мужчина будешь, выше своего дедушки. И не такой грозный, надеюсь. Поцелуй меня еще разочек, Билли! Спорю, ты голоден, как волк. Столько ехал, да все один, как взрослый.
Я ухитрился, наконец, высвободиться из ее удушающего захвата и подтвердил, что голоден и буду рад чего-нибудь поесть.
— Ты займись-ка прежде младенцем,— сказал ей дедушка. — Снова он не спит. Потом придешь и накормишь нашего мальчика. Он ничего не ел от самого Эль-Пасо.
Крусита заспешила в свое жилище. А мы со стариком вышли из темноты в кухню, где он угостил меня водой со льдом в высоком стакане, а себе смешал лед, ром и воду. Побалтывая свой напиток, он сел к столу и меня пригласил сделать то же. Долгий путь по пустыне вымотал нас. Освежившись, мы, все-таки усталые, в молчании сидели и ждали возвращения Круситы.
Я налил себе из кувшина второй стакан и, водя взглядом по сторонам, посасывал кубик льда. Все по-прежнему: чугунок фасоли на печке, кастрюльки в ряд на стене, герани на подоконниках в банках из-под томата, большие холодильник и морозильник из нержавеющей стали, которые работают от газовых баллонов, стоят в углублении за печкой, куда их старик поставил сколько уж лет назад. Ему не нравилось и не требовалось электричество, но нравилось класть лед себе в напитки. Холодильник, пикап и зубочистку признавал он тремя великими достижениями современного человечества.
Вернулась Крусита, подала нам по тарелке с горой жареной фасоли, жареного мяса, жареной картошки с яйцами, щедро заправив все красным перечным соусом. Вместе с тарелками появились толстые ломти свежевыпеченного ею хлеба, масло, варенье, молоко и кофе. С отличным аппетитом взялся я за еду, которую предвкушал в течение полутора суток и двух тысяч миль в поезде. Ел, вытирая набегающие слезы, прочищал нос, выпил всю воду и все молоко, что было на виду, и подбавил жгучего соуса себе в фасоль.
Поев, дедушка откинулся на стуле, закурил.
— Где Элой? — спросил он, подразумевая Элоя Перальту, мужа Круситы и своего работника.
Крусита налила деду вторую чашку кофе.
— Сказал, поедет к северному краю, мистер Воглин. Хочет там зачинить дырку в заборе, которую джипы пробили.
— Ох уж эта мне солдатня, — заворчал старик. — Ей-богу, еще раз — и охоту на них устрою.
— Что случилось? — полюбопытствовал я.
Дед посмотрел на меня отрешенно, занятый своими мыслями. Потом выражение его лица смягчилось.
— Видишь ли, им нравится охота на зайцев, этой, понимаешь, солдатне из центра испытаний. Больше, догадываюсь, им делать нечего, вот и гоняются за насмерть перепуганными зайцами и насквозь таранят мой забор. Второй раз в этом году. Уж коли так им невтерпеж без войны, пусть поищут ее себе где-нибудь за морем и оставят нас, мирных жителей, в покое.
Снаружи донеслось стенание дойной коровы. Крусита мыла посуду, ополаскивая ее кипятком из чайника, гревшегося на плите.
— Что за корова, — сказала она, — вечно хочет доиться, когда я занята. Пускай обождет.
— Она через забор скакнет, — заметил дедушка.
— Сперва домою посуду, будь неладна эта корова.
— А может, теленок сбежал. Его еще не отбили?
— Недельки две пусть пососет, — отвечала Крусита.
Вновь замычала корова. С громким стуком Крусита расставила посуду на сушилке и выпорхнула из кухни. Мы поглядели ей вслед
— Крусита что хочешь умеет, верно, дедушка?
— Добрая она. Меня, прямо скажем, избаловала. Как она управляется и со всеми своими детишками, и с Элоем, и с коровой, и с курами, и со мной, даже подумать страшно. — Он неторопливо попыхивал сигарой, уставясь в потолок.
Жена его умерла пятнадцать лет назад в больнице в Аламогордо. Глядя на взгрустнувшего старика, я не мог понять, о том ли он сейчас задумался. Что-то волнует его глубоко, это было ясно. Хотелось задать вопрос, но я знал, что, когда сочтет нужным, он сам мне все расскажет.
Сумерки тихо заполняли комнату, солнце садилось за щербатый край горы.