Тео внимательно слушал и иногда кивал, не реагируя на тактильность. Бекс только из штанов не выпрыгивала, силясь привлечь внимание брюнета, а я вяло ковыряла тушенное мясо, не в силах пропихнуть ни кусочка и надеялась на то, что связавшие себя контрактом девицы будут щедры на закуску.
Ограничившись стаканом воды, я пошла проведать Лею с трудом терпя меж лопаток скребущийся взгляд.
Я договорилась забирать арайю раз в день на пару часов и кроша в руках пачку с вяленным мясом, теперь бежала по длинной петле полигона, наматывая положенные десять километров. Лея всё еще дулась, хотя значительно в меньшей степени, но надеюсь ежедневный выгул и взятка отборным мясом, и она смягчится окончательно. Словно престарелая тётушка, поймавшая племянника на краже фамильной броши, спускать пренебрежение за так мне никто не собирался.
А еще на одном из ксоло соседней псарни она смогла учуять знакомый аромат арбалетчика. Это точно был не хозяин псины, слишком тонким был аромат, но кто-то приближенный, возможно будущая пойс. Лея обещала выяснить, нужно было лишь подождать, но терпение давалось мне не просто.
— Ты как раз вовремя, — широко распахнула дверь Мелли, приглашая в такую же гостиную как наша. — Сани забрала заказ из кондитерской, и честно говоря, мы тебя не дождались и одну коробку уже съели.
На укрытом белоснежной скатертью столе стояла большая пирожница. Я как будто попала в музей миниатюр, потому что и эклеры с белым шоколадом и фисташками, и голубичные маффины, и шоколадное парфе с миндальной крошкой, и вишневые слойки с красным сахаром, и даже марципановые уточки с клюквой, мои любимые, кстати, были такими крошечными, буквально на один укус.
Довольная, раскрасневшаяся Габи раскладывала пасьянс, хохоча и тыкая наманикюренным пальчиком в дурака, который ну никак не мог оказаться в гадальной колоде. Девчонки даже не пытались узнать определились ли мы, искренне радуясь друг за друга и искренне пологая, что уж коли выбор будет сделан и мы захотим поделиться — поделимся.
Гостеприимно мне налили чай, забелили его молоком и подали, со всей помпой чайных церемоний. Глаза разбегались. Сделав глоток потрясающего сбора, я прикрыла глаза, наслаждаясь тонкими нотами шиповника и цедры, перекатывая на языке коричное послевкусие. Я потянулась к уточке, которая держала в клювике засахаренную кислятинку и уже почти откусила пернатой голову, когда услышала стук, звон и хрип.
Габриэль, выпучив глаза, держалась за горло не в силах сделать вздох. Скрюченные спазмом пальцы царапали кожу, губы посинели…
Девчонкам было еще хуже. Одна из них билась в конвульсиях на полу, задевая головой ножку стола, а вторая замерла. Под её белокурой головкой растекалась темно-багровая лужа.
Глава 19
Да что ж за день-то такой? Никак пожрать не могу.
Я бросилась в свою комнату, лихорадочно потроша аптечку. Разобрать покупки я так и не удосужилась, плюхнув сверток с новоприобретенными лекарствами и теперь ругала себя за леность. Вот они — ледяные колбы с иглой-поршнем.
Хаш, хаш, хаш…всего две.
Я отпустила стену в сознании, вопя о помощи, и от волнения путаясь в ногах, помчалась обратно. Я колотила во все двери и кричала «помогите», а сама бежала дальше, сжимая хрупкое стекло в ладонях. Всё завертелось как в карусели.
Сначала я вколола противоядие Габи, с трудом нащупав вялые толчки пульса, а потом Мели, та лежала рядом, в луже рвоты, быть может это её и спасет. Розовая пена пузырилась на её почти чёрных губах, но грудь лихорадочно опадала, то ли в спазмах, то ли в конвульсивном дыхании.
Я осторожно потянулась к распростертой на полу Сани. Падая, девушка стащила со стола скатерть, укрыв себя словно кружевным саваном. Смятые шедевры кондитерского искусства, словно издевка над торжеством, таяли в чайных лужах, разбитая в острое крошево праздничная посуда мешала действовать быстрее.
Оглушающая тишина, окружающая вакуумом, вдруг сменилась нарастающим гулом растревоженного улья, отрывки фраз, крики…кто-то тряс меня, пытаясь добиться ответа, а я, загипнотизированная, все смотрела, как толчками, темная и густая, будто позднее вино отцовских виноградников, кровь, вытекает из глубокой раны в боку Сандры.
Много позднее, после бесконечных часов допросов, я сидела в лазарете, поглаживая влажную и липкую, будто кожу рептилии руку Габи. Под глазами её залегли тени, у рта глубокие, несвойственные молодости, складки, а бледно-серая кожа была покрыта влажной испариной. Сухие, потрескавшиеся губы, что-то шептали, я наклонилась, практически касаясь ухом кожи и вся обратилась в слух.