— Теперь наше свадебное путешествие обеспечено!
Оно и впрямь было обеспечено этими драгоценными копеечными дарами. Когда окончилось застольное веселье, и под баян оттанцевали перед избой на дворовой лужайке, и в танцах, как обычно, Надя отличилась своей природной грацией, все двинулись провожать Машу с Павлом такой знакомой длинной улицей села и потом парком, засечным лесом до самой станции, и молодые вместе с Надей и другими гостями-горожанами поехали ночным местным поездом в Тулу.
Надя, рассказывая отцу о свадьбе, с восторженными девичьими ахами и охами, через каждые две фразы приговаривала:
— Что это, папа, была за ночь! Какой восход!
— Да уж понимаю, понимаю! — отвечал он. И через минуту опять:
— Ах, папа, если бы ты видел какой чудесный был наш Павлик! И, знаешь, откуда только взялась у него представительность!
Ну, а как же иначе, конечно, положение обязывает. Несмотря на то что, конечно, он порядочная, в сущности, свинья. Не мог отложить свадьбу. Ты кончила бы свое дело в Москве, приехала бы студенткой, да и мама, может, возвратилась бы. Лучше ведь было бы, а?
— Разумеется, лучше. Но, во-первых, я уже все равно студентка. А… понимаешь, вчера как было здорово, честное слово!.. В общем, если Павлику что-нибудь втемяшится… Разве ты его не знаешь?..
Кирилл Николаевич знал его отлично.
Павел вырос в семье Извековых, и его сестра Анна Тихоновна звала его своим старшим ребенком. Иногда, рассердившись за что-нибудь, — неудачным ребенком. Но на самом деле он был тем стоящим малым, каким считал его Извеков, и если случались на его пути неудачи, то он справлялся с ними своими силами и, как он говорил, без драм:
— Драмы — это не по моей части!
Он с детства понимал, что сестра «тянула» его. Ему приходилось учиться в разных городах, большей частью — где работал Извеков, но иногда и там, где служила сестра. Переезды стоили денег, так же как жизнь на два дома, а жизнь, особенно на первых порах, шла чаще всего на два дома: сестре хотелось играть в больших театрах, но большие театры не всегда были там, где строились большие заводы, на которые назначали Извекова. Павел никогда не испытывал своего сиротства, он жил в доме родным, но, может быть, именно как родному, ему рано начало казаться, что в дом надо что-то приносить, дому надо давать. Одна из его неудач была следствием этого чувства, если не исключительно — кризисом отроческого возраста. В пятнадцать лет он решил бросить школу и пойти на завод. Извеков сказал ему:
— Недоучки нынешним заводам ни к чему.
— Я все возьму практикой, — ответил Павел.
— Для практики ты не подготовлен.
— Я начну чернорабочим.
— Нерасчетливо. Ты уже слишком много лет потратил на образование.
— Ну вот: то не подготовлен, то слишком образован.
— Что делать, это так.
— Я пойду в фабзавуч.
— Сейчас нет набора.
— А разве нельзя, чтобы… сверх набора?.. Разве вы не можете так, чтобы приняли?
— Зачем я буду делать то, что нахожу для тебя неправильным?
— Все равно, — сказал Павел. — Меня интересует одна практика.
Извеков тогда написал жене об этом разговоре, она ответила большим письмом и вложила записку брату из четырех слов: «Дорогой Павлик, ты дурак». Он вспыхнул, хотел разорвать записку, но посмотрел на Извекова, спросил:
— Вы прочитали?
— Что?
— Записку.
— Как же я могу читать, что мне не адресовано?
Павел медленно сложил записку на много, много сгибов, квадратиком, спрятал ее в карман, пошел к себе, лег на постель — думать. Он не ходил в школу неделю, затем поутру, когда Извеков уезжал на завод, остановил его в дверях:
— Я пришел к убеждению, что надо окончить школу.
— По-моему, ты совершенно прав.
— Только… Я не говорил вам… я сказал директору, что больше не буду учиться.
— А! Ну, если тебя исключили, я поговорю в школе… что там они могут сделать. Будь здоров. Мне пора.
— И еще хотел… — сказал Павел, хмуро нагнув голову. — Я хотел… Можно мне опять поцеловать вас?
— Конечно, дружище мой! Отчего же? — улыбнулся Извеков и, сам поцеловал его в обкусанные, шершавые, толстые губы.
Много лет спустя, уже инженером, Павел как-то с шутливым задором спросил Извекова:
— А что, правда вы тогда не прочитали записку Аночки?
Извеков помедлил, чуть-чуть сощурился, чуть вытянул шею, словно ожидая услышать нечто чрезвычайно его интересующее.
— Само собой — правда.
— И Аночка ничего вам не говорила?
— Не помню. А что там такое было?
— Это секрет!
И оба они долго смеялись, вычитывая друг у друга в глазах, что было не договорено и без слов понятно.
На Оружейный завод Павел попал года за два до переезда в Тулу Извековых, после окончания Бауманского института в Москве. Наверно, поощренный Извековым, он рано научился читать чертежи, ковырялся в механизмах, любопытствовал около всяких замысловатых устройств. В институте его захватило конструкторское дело, так что и оружейники скоро сочли его подходящим заводу специалистом.
Извековы были счастливы новой встречей с ним. Первое время они испытывали в Туле одиночество, и Павел утешал их слегка насмешливым радушием:
— Не горюйте, я всегда с удовольствием составлю вам общество!
— Очень благодарны за покровительство, — отвечал Извеков, — но чем же ты изволишь нас занять?
— Начнем, дорогие мои, с трека. В Туле трек — это как Колизей в Риме.
Он во всем был самым обыкновенным молодым человеком новых лет России — горячо, хоть и не всегда ровно трудился, был общителен, любил кино, смотрел футбол, ездил на велосипеде и — длинноногий — достиг в этом традиционном тульском спорте порядочного успеха, даже какого-то нагрудного значка, который накалывал на праздничный пиджак, пока не потерял. Начав хорошо зарабатывать, он сразу купил мотоцикл.
Он очень любил Надю, говорил, что она росла у него на закорочках (между ними была разница в тринадцать лет), и, когда, первой же ее тульской осенью, у нее обнаружился инфильтрат в легком и ее поселили в Ясной Поляне, он вызвался быть постоянным связным между городом и Ясной. Чуть не каждый свободный час он залетал на сияющем, фыркающем, брешущем мотоцикле к Извековым, спрашивал: «Есть что отвезти? Давайте отвезу!» — и мчался к Толстовской заставе и дальше, прямо по Орловскому шоссе в деревню.
— Надюшка, здравствуй. Я привез тебе жамок!
— Что еще такое?
— Где ты уродилась, чудище, если не знаешь, что такое жамки?
— Там, где ты, — на Волге.
— Все заволжское Понизовье спит и видит во сне жамки!
— Сколько ни сплю, не видала.
Он вытряхивал из пакета на стол кучу медовых круглых пряников.
— Только это не настоящие жамки. Туляки хорошо умеют делать одни свои печатки. И как раз что умеют, того в Туле не достать.
Он засовывал себе в рот пряник, подсаживался к Наде на шезлонг.
— Славно у тебя на курорте! Как делишки-то? На поправку?
На этом курорте Павел и познакомился с беленькой девушкой — таким же подростком, как Надя, и так случилось, что через год-другой он уже не твердо знал, ради кого больше ездит в Ясную — ради племянницы, давно поправившейся, или ради Маши Осокиной.
Вспоминая сейчас эти маленькие подробности, Извеков усмехнулся про себя: «Доездился!» Ему досадно было, что не удалось побывать на свадьбе, посмотреть (как он подумал в эту минуту о Павле) в его счастливую, веснушчатую морду, полюбоваться Машей и Ларисой, потому что они были, наверно, хороши, эти девушки, а главное — потому что они были милы его Наде.