Тело Мартина Литгоу лежало на столе, сооруженном из двух перевернутых кормушек для скота. Оно потемнело и утратило блеск. Свечу вынули изо рта и бросили возле тела, ничто в ней больше не напоминало о холме Дьявола. Всего лишь подлое оскорбление жизни и человечеству.
— Что я могу?… — В отчаянии от собственной беспомощности, я, едва не плача, покачал головой. — Что я могу сказать еще, Робби… кроме того, что ты и сам в состоянии увидеть?
Правая рука Мартина была перекинута через рассеченную грудь; разбитое, сморщенное сердце зажато в локтевом сгибе. Я вспомнил, как призрак Мартина явился ко мне в тумане видения. Тогда он ничего не сказал. Молчал и теперь.
Левая рука свесилась через стол, и Дадли поднял ее, поддерживая кисть руки, более не скованной трупным окоченением.
— Что скажешь об этом?
Сдерживая дыхание, я неохотно склонился к руке покойника.
— Ого…
Я бы не обратил на это внимания при других обстоятельствах. Вы осмотрели бы рассеченную грудь, вырванное сердце и, наглядевшись до тошноты, отвернулись бы, и мелкие, но многозначительные пятна запекшейся крови на кончиках пальцев остались бы незамеченными. Как и почерневшие, расколотые ногти.
— Средний палец, Джон. У него почти оторван ноготь. Видишь?
— Похоже, он дрался… — Я присел, опустив одно колено на устланный грязной соломой пол, и поднес холодную, побелевшую руку ближе к глазам. — Или это означает, что тело волокли после смерти?
— И то, и другое возможно, — ответил Дадли. — Только мне кажется, все еще хуже. Взгляни еще раз. Поближе.
— Что это?..
Бурые хлопья упали мне на ладонь. Вряд ли они были запекшейся кровью.
— Ржавчина. — Дадли опустился на колени рядом со мной. — От старого гвоздя. Видишь?
— Где?.. О, Бог мой…
Острие гвоздя вышло наружу у самого корня расколотого и почерневшего ногтя. Вздрогнув, я в ужасе отпустил мертвую руку.
— Забивали под ноготь, — пояснил Дадли, — пока шляпка не отвалилась.
— Тогда это?..
— Его пытали, — ответил Дадли. — Перед смертью несчастного подвергли пытке.
Я вяло поднялся, пытаясь найти иное объяснение, и не нашел.
— Зачем?
— Зачем обычно пытают?
— Чтобы заставить признаться…
— Угу, — промычал Дадли, покачивая головой. — Чтобы заставить заговорить.
— О чем? Что он-то мог знать? Он же не местный. Приехал лишь потому, что…
— Приехали мы. Он приехал с нами. Он знал, кто мы такие и почему оказались здесь.
— И ради этого убивать?
Дадли взглянул на меня, как на ребенка, но глаза Мартина Литгоу, словно холодные, серые булыжники с мостовой, навсегда уставились в темноту.
— Надо, чтобы кто-то засвидетельствовал это, — предложил Дадли. — Кэрью уже здесь? Или тот… второй?
— Файк.
Изображает из себя божьего человека, борца с силами Сатаны, но загляни в душу — вот где скрывается зло.
— Мы не расскажем об этом Файку, — возразил я. — Я даже не уверен, что стоит говорить об этом Кэрью.
Дадли посмотрел на меня прищуренными глазами.
— Доверься мне, — ответил я.
— Ладно. Тогда зови Ковдрея.
— Нет… Есть кое-кто получше.
Отмахиваясь от свисающей с потолка густой паутины, я поковылял к выходу за глотком свежего воздуха.
Глава 33
ДОРОГОЙ МУЖЧИН
Не стану скрывать, у меня был свой интерес. Мэтью Борроу — знаток медицины и хирург — был бы для нас наилучшим свидетелем. Он смог бы подтвердить наши предположения о том, что Мартина Литгоу пытали. Но, возможно, он также знал, где искать свою дочь.
И я побежал.
Нел. Мое тело еще содрогалось нежными и призрачными воспоминаниями о ней.
И чувством тревоги.
Небо, почти безоблачное в то утро, ясно синело над моей головой, и ноги быстро уносили меня все дальше от аббатства по грязным улицам, покрытым лужами и бурой грязью, оставленными ночной грозой. Что-то побуждало меня продолжать бег, промчаться через весь город с двумя церковными башнями на разных его концах и бежать еще дальше, в сырые поля, прямо к солнцу.
Однако вскоре кое-что показалось мне странным, и я замедлил движение.
После бури воздух был прохладнее и свежее, однако теперь, в девятом часу, на улицах не было никого, кроме меня.
Я остановился и огляделся вокруг: каменные дома, мазанки, дым растопленных поутру очагов. Я будто увидел этот город впервые — до чего беспорядочным и безобразным казался он теперь, когда аббатство лежало в руинах! Мертвая планета без солнца, отдавшая всю жизненную энергию дьявольскому холму.