Сопротивляясь желанию потереть плечо, я обратил внимание на его руки, когда после столкновения человек в кожаном камзоле вернулся в равновесие. Кинжал не покинул ножен во второй раз. Я смотрел прямо перед собой, будто ничего не случилось, и обратил внимание на некоего юношу. Он озадаченно наблюдал за мной, и на мгновение мне показалось, что я уже видел его, только не в камзоле и не в чулках.
Две женщины, одной из которых была Джоан Тирр, помогли Мэтью Борроу подняться по ступеням дома, однако доктор явно не желал заходить в него. Взгляд Мэтью был устремлен в другой конец улицы, мимо церкви; правая рука повисла, словно пустые ножны.
Я подошел к старику.
— Ради всего святого, доктор Борроу, что все это значит?
Старик раскашлялся, и женщина рядом с Джоан Тирр обратилась ко мне.
— Они пришли с рассветом, сэр, постучали в дверь и потребовали дать им обыскать дом.
— Ублюдки, — прошипела Джоан Тирр.
— Отведи его в дом, Джоан, — велела женщина. — Ступай, приведи себя в порядок, Мэтью. Я скоро буду. — Она говорила с валлийским акцентом, характерным для южного Уэльса. Потом снова повернулась ко мне. — Я живу в доме на той стороне. Мой муж — викарий. Я видела, как они вошли в дом. Едва дверь открылась, прижали доктора к стенке и ворвались внутрь.
— Но ведь они знают, кто он. Наверняка он даже лечил…
— Нет, — возразила жена викария. — Они не знают его. Эти люди не из Гластонбери. Мы никого из них не знаем.
Ничего удивительного. Желающих поучаствовать в поимке преступника хватало. Некоторые даже приходили издалека просто ради охоты и насилия и возможности поживиться за чужой счет.
— В городе их полно, это точно, — сказала жена викария. — Прошлую ночь, во время бури, сидели в тавернах. Приехало несколько дюжин.
— Ублюдки, — снова выругалась Джоан.
— Несколько дюжин? — Я пошел по улице следом за женой викария. — Что им здесь было нужно?
Жена викария посмотрела на меня задумчивым взглядом. Полная женщина с желтоватыми волосами, убранными под чепец.
— Была страшная ночь, сэр. Мой муж, викарий, с самого рассвета у алтаря молится о прощении. Грех тяжелым грузом лежит на всех нас.
— Джо Монгер может за меня поручиться, — заверил я. — Что они искали здесь, миссис?
— Они нашли, что искали, — ответила она. — Но этого было мало. Конечно, уж они-то знали, что отец не станет стоять в стороне, и, когда он побежал следом за ней, они набросились на него. Не его вина, что она его кровь и плоть.
— О чем…
— Зачем она вернулась, так того я не ведаю.
— Кто? — Небо словно треснуло пополам. Я едва сдержался, чтобы не схватить жену викария за плечи. — Говорите.
— Должно быть, они следили за домом всю ночь. Я так думаю.
Казалось, небо вот-вот рухнет на землю.
— Вы не видели, как ее увели? — удивилась жена викария.
— Боже…
Она испуганно смотрела на меня недоверчивым взглядом, и мне хотелось встряхнуть ее, вытрясти из нее все это показное сочувствие, заменившее здравый смысл.
— Говорите же!
Моя голова словно пылала огнем, и, вероятно, заметив в моих глазах признаки бешенства, жена викария попятилась назад. Я снова обратил внимание на юношу, наблюдающего за нами, и понял, что это брат Стефаний, один из двух монахов, которых я видел с Файком в день нашей первой встречи на вершине дьявольского холма.
Жена викария убрала под чепец выпавшие пряди волос.
— Говорю, она… В общем, мы слышали ее, все слышали. Кричала с лестницы, что пойдет сама, если отпустят отца. Конечно, как только ее потеряли из виду…
Я огляделся по сторонам. Толпа уже начала расходиться. Мои губы бесплодно двигались, будто лишенные дара произносить слова.
— Это ведь несправедливо — избивать человека за грехи его дочери, — сказала жена викария. — Да?
Я посмотрел на нее пристальным взглядом.
— Грехи?
— Она даже ничего не сказала, когда они зачитали ей приговор. Когда ей сказали, что она ведьма и убийца, она не сказала им, что они неправы. Люди предвидели, что так и будет, — молодая девица, которая думает, будто может идти дорогой мужчин, когда ей пора выходить замуж и быть помощницей мужа в домашних делах.
— Миссис, — ответил я, — клянусь Богом, если у женщины есть способности…
Но ее лицо уже погрузилось в выражение пустоты и целомудренного безразличия, которое я так часто видел в этой разобщенной стране.