— Файк предложил монахам преподавать в колледже, — сказал я. — Вас пригласили?
— Разве им нужен кузнец? — фыркнул Монгер. — Кстати, монахов из нашего аббатства в Медвеле совсем не много. В основном пришлые из других мест — образованные. Тяжеловесы. Файк зовет их божьим воинством. Против зла более древнего, чем христианство.
— Против зла? Джоан Тирр и ее эльфов? Лозоискателя, который раздвоенным прутиком находит воду? Стоит ли Файку бояться этих людей?
— Почему вы думаете, что это страх?
— Поверьте мне на слово, — ответил я. — Всегда только страх.
Тем временем мы подошли к дому, что стоял в конце улицы, рядом с церковью. Он был больше и лучше других, с промасленными деревянными перекладинами стен. В дверях стоял пожилой седоволосый мужчина в чистом полинялом переднике и ермолке цвета старого пергамента.
— Значит, они побывали здесь, — сказал Монгер.
Сжав губы, старик ответил едва заметным осторожным поклоном.
— Сколько их было, Мэтью?
— Трое. Включая самого Файка.
Голос старика был сухим, словно пепел; бледное, напряженное лицо; встревоженный взгляд.
— Но они не застали Нел дома?
— Должно быть, она рано ушла, Джо. Не знаю куда.
— Но вчера вечером она была дома?
— Не знаю… — Плечи старика обвисли. — Я вернулся домой очень поздно. Надо было принимать роды на ферме под Батли. Женщина рожала двойню, и мне пришлось резать, иначе младенцы умерли бы вместе с матерью. Я думал, что Нел уже спит, когда вернулся вчера. А потом… она ушла раньше меня.
Монгер повернулся ко мне.
— Это отец Элеоноры — доктор Борроу. Знакомься, Мэтью, доктор Джон. Приехал к нам по делу… по государственному делу. Но, думаю, ему можно доверять. Что сказал Файк?
— Почти ничего. Только осмотрел весь дом, велел своим людям вытряхнуть все из шкафов и перерыть все полки сверху донизу.
Я вспомнил шутку его дочери про эликсир молодости: девяносто, а выглядит на пятьдесят. Возможно, ему и было всего пятьдесят — старик выглядел подвижным и крепким.
— Это все? — спросил Монгер.
— Нет.
Свесив руки, кузнец молча ждал.
— Мои инструменты, — продолжал доктор Борроу. — Я вернулся около трех часов ночи. Сразу отправился спать, а сумку с инструментами кинул… просто в угол. Где люди Файка и нашли ее сегодня. Сначала я не придал этому значения. Больше боялся, как бы они не нашли… неправильные книги.
Вероятно, старик подразумевал те самые книги, по которым его дочь изучала науку о звездах. Может быть, и эти книги тоже из библиотеки аббатства.
— Твои хирургические инструменты? — спросил в нерешительности Монгер.
— Знаешь, Джо, по привычке я чищу их сразу, как только возвращаюсь домой. Нехорошо, если больной увидит лезвие, запачканное кровью, которая осталась после предыдущей операции. Но в этот раз я чертовски устал, чтобы сразу позаботиться об инструментах.
— Ты имеешь в виду свои хирургические ножи, верно? — уточнил Монгер. — Хочешь сказать, они нашли у тебя окровавленные ножи?..
— Да, да, да… — Доктор зажмурил глаза. — К несчастью, они нашли их.
— Тебя обвинили в убийстве того человека? — спросил кузнец.
— Лучше бы они обвинили меня. Файк хотел знать, проводила ли раньше Элеонора хирургические операции.
Тревога легла камнем на мое сердце.
— Она оперировала? — спросил я.
— Только если не было другого выхода.
Хирургию называли низшей формой врачевания, ставя ее в некоторых книгах рядом с ремеслом мясника. Я повернулся к Монгеру, но тот избегал моего взгляда, а доктор Борроу, стараясь скрыть явное отчаяние, уставился на дыры в своих ботинках. Я вспомнил слова Джоан Тирр о зловещей тьме над холмом Святого Михаила.
— Я объяснил Файку, откуда на ножах кровь, — сказал доктор. — Но, кажется, он даже не слушал меня. Поднял сумку, сунул ее коннетаблю. Велел забрать. Улика, говорит.
— Вот и все доказательства, которые ему требуются, — заметил Монгер.
Как быстро все меняется в этом мире, когда волнуется сердце, расставляя заботы в новом порядке их важности! До сих пор я не понимал, какие эмоции желают выразить люди, говоря, что у них разрывается сердце. Или же в Гластонбери чувства становились сильнее… Тут самый воздух будто обострял их, как оселок точит лезвие клинка: мысли становятся глубже, вкус — насыщеннее, а картины, которые видишь, когда закрыты глаза, представляются в более ярких красках.