— То есть земли, которые именем короля захватил Томас Кромвель? И которые потом отошли королю… чтобы он раздавал их, кому пожелает.
Мы ходили по краю.
— Отцу известно больше, чем мне, — ответила Элеонора. — Имение Медвел стояло на границе монастырских земель и пустовало. А потом… в общем, в городе об этом знают лишь то, что через несколько лет после разгрома аббатства заброшенную ферму вдруг перестроили с большим размахом. И что обитателем дома был Эдмунд Файк, бывший монах. Который потом стал сэром Эдмундом.
— Об этом известно всем в городе?
— Да, все знают, но что с того? Файк не только глас закона, многие склонны видеть в нем благодетеля. Урожаи плохи, но никто не голодает, как бывало после падения аббатства. Дело сейчас обстоит таким образом, что большая половина горожан усматривает в нем доброго соседа… или, по крайней мере, меньшее из возможных зол.
Я кивнул в знак согласия. Мог бы назвать с десяток землевладельцев, как у нас, так и в Европе, которые покупали себе популярность, дабы загладить былые обиды.
Напрашивался важный вопрос.
— Почему же даритель земли отнесся с такой благосклонностью к бывшему монаху?
— Действительно, почему?
— Полагаете, ваша мать что-то знала об этом? Знала, какую услугу оказал Файк Кромвелю и толстяку Гарри, чтобы заслужить подобную милость?
Дурное предчувствие внезапно охватило меня, и я огляделся по сторонам. Поднялся с кровати и босыми ногами подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул наружу, затем вышел на лестницу и посмотрел вниз. Внутри лестничного колодца мерцал бледный свет, зажигаясь поочередно то у одной двери, то у другой, словно какие-то люди подавали друг другу сигналы, прикрывая светильники одеялами.
Однако никого из людей я не увидел, вернулся назад и затворил за собой дверь. В тот же миг снова ударил гром. Мне было неловко за свою ночную сорочку, и я пожалел, что не был одет в платье. Снова натянув рубаху на голые колени, я сел на кровать, спрятался в тень и объявил:
— Все спокойно. Все… спокойно под луной.
— Слава богу.
Постепенно я привыкал к приятному ощущению взаимности, какого никогда прежде не испытывал вблизи женщины. Тем более если учесть мрачную природу разговора, к которому мы подходили.
— Так, значит, гластонберийского аббата притащили на вершину холма, — сказал я, — и повесили перед разрушенной церковью. Топили и четвертовали. А потом один из его монахов становится богачом.
— Именно так, — подтвердила Элеонора. — В этом вся суть.
Должно быть, еще сверкали молнии и грохотали громы, но на пару минут я будто забыл о них.
— Вы не представляете, что тогда здесь творилось, — рассказывала Нел Борроу. — Я была только ребенком, но память сохранила картины растущего страха и скорби — сгорбленные фигуры людей в серых одеждах, опущенные глаза. Череп долго висел над входом в аббатство. Никто тогда не задавал вопросов, боясь лишиться и своей головы.
Я погрузился в раздумья. Взвесил все известные факты. Обвинения, выдвинутые против аббата Уайтинга, состояли в том, что он спрятал некоторые предметы перед приходом Кромвеля, включая и золотой кубок. Кроме того, у аббата нашли рукописи, обличавшие короля. Порочащие короля.
Кто нашел их? Кто мог сказать? И, скорее всего, чужаку узнать о подобных записках было бы намного, намного сложнее, чем своему.
— Файк предал аббата, — заявил я.
— Он совершил более страшную вещь, чем предательство.
Монах сыграл главную роль в обвинении Уайтинга в воровстве и измене. Едва ли в этом стоило сомневаться, ведь он получил в награду и землю, и деньги, и положение — маленький кусочек от самого жирного в Англии монастырского пирога.
Если только… если только эта редкая, миловидная женщина не лгала. Или не сделалась жертвою заблуждения из-за собственного страшного горя. Боже мой, как не хотелось мне думать об этих возможностях! Однако наука выживания в этом мрачном мире учит принимать во внимание все вероятные версии, сколь бы болезненны они ни были.
— Вполне закономерен вопрос, — продолжала Элеонора, — зачем понадобилось убивать аббата?
— В назидание остальным.
— Да? Кому… после стольких погромов?
Она была права. Аббатство в Гластонбери одним из последних отошло во владение короны. И монахи совсем не походили на армию мятежных клириков, выступления которых требовалось упредить с помощью устрашения. Показное убийство аббата, с расчленением и публичной демонстрацией тела, казалось бессмысленным. Даже для своего времени. Значит, чтобы заставить его замолчать навсегда? А затем прикрыть преступление кровавым спектаклем?