И снова возникает вопрос: зачем? И потом… хотя рассказ Нел не позволял мне усомниться в причастности Файка к заговору против аббата Уайтинга, означало ли это, что Файк сфабриковал обвинения в колдовстве и убийстве против Кейт Борроу с тем, чтобы заткнуть рот тому, кто подозревал его в злодеянии? Вероятно, и она не была одинока в своих подозрениях, хотя никто больше не пострадал… Или все-таки были еще и другие смерти?
Словно прочитав мои мысли, Нел приподнялась со стула.
— Я полагаю, можно выяснить больше… — Она снова уселась и покачала головой. — Если только знать, где искать.
Я заметил, что она вся дрожит. Нел не могла предоставить надежных улик против Файка, и она понимала это. Однако меньше всего хотелось мне показаться безучастным к ее судьбе в такое трудное для нее время. Правда, требовалось подумать еще кое о чем — вопросы, которые задаст мне Роберт Дадли, когда поутру я сообщу ему обо всем, что узнал.
— Файк говорит о языческих обрядах на холме Михаила, о колдовстве и приношении в жертву новорожденных младенцев…
— Он такое сказал? — Нел посмотрела на меня широкими глазами.
— Рассказывал мне о людях, которые сползаются, как червяки, на вершине холма, — объяснил я, — молятся и воют на луну. О младенцах с перерезанным горлом.
— Господи, прости нас. — Она склонилась к плащу, сложенному на ее черной докторской сумке. — Ну, да, я знаю, откуда это идет. В прошлом году там нашли младенца. Мертворожденного. Всего одного младенца. Такое случается. И, разумеется, с древних времен люди поклоняются луне и солнцу, если это можно назвать поклонением. Обычно это не более чем суеверные мольбы, порожденные нищетой и отчаянием. Но никаких кровавых ритуалов, доктор Джон. Больше никаких. Клянусь.
— Не считая, — возразил я, — вчерашнего случая в аббатстве?
Гроза бушевала теперь точно слепой великан, бредущий на ощупь по главной улице города. Нел сильно дрожала.
— Это не то. Знаете… — Она накинула плащ на плечи. — То, что случилось с вашим слугой… Да, это, несомненно, ужасно, тем более что он был замечательным человеком. Но все эти разговоры о черной магии, жертвоприношениях…
— Говорят, для призвания дьявола нет более подходящего места, чем руины святыни.
— Ради Бога, доктор Джон, мы бы знали! Говорю вам, если бы у нас были такие люди, мы бы знали о них.
— Мы?
— Здесь у нас есть такие, — она перевела взгляд на окно, — которые знали бы.
— Но мировой судья не из их числа, — заметил я.
В ответ Нел сжала крепкие кулаки.
— Послушайте, — сказал я. — Уверен, что вы непричастны к убийству. И вся эта охота на вас — просто безумие…
— Нет, не безумие, — возразила она неожиданно яростно. — Вы не слушали меня? Это заговор. Файк распространяет лживые слухи — весь этот смрад — лишь затем, чтобы скрыть что-то еще более страшное. Он изображает себя богоносцем в борьбе с силами Сатаны, но загляните ему в душу — вот где скрывается истинное зло. Клянусь вам.
Я не понимал ее.
— Нел, мы живем в просвещенное время. Сравнительно просвещенное. То, что произошло с вашей матерью, больше не повторится. Сожжение, даже повешение, за ересь и колдовство должны отменить. Теперь такая политика. Королева хорошо помнит, с каким размахом применялись казни в прошлые времена. Она не желает идти этим темным путем, и ее монаршая воля возвещается по всему королевству.
Снова ударил гром. Нел раскрыла глаза, и я заметил в них слезы. Сердце сжалось в моей груди.
— Мы поможем вам! — обещал я, срывая от отчаяния голос. — Я изучал право…
Нел посмотрела на меня сквозь пелену слез. В ее взгляде не было презрения, но я не увидел в них и веры. И кто бы стал осуждать ее? Мне хотелось сказать ей, что мой друг один из самых влиятельных людей в королевстве — по крайней мере, гипотетически. Что в наших возможностях получить поддержку высочайших кругов.
Хотя было ли это правдой? Я подумал о Роберте Дадли и его сильных подозрениях относительно мотивов сэра Вильяма Сесила. У него свои планы. Вновь задумался о Великой Тайне.
И затем — самое худшее — я вспомнил о хирургических ножах с пятнами запекшейся крови. Казалось, сама судьба склонилась на сторону заговорщиков. Я сомневался, что Нел Борроу, которая больше суток не виделась со своим отцом, знала об окровавленных ножах, и решил, что ни к чему говорить ей о них.
— Вы сказали, вам здесь приготовили комнату, — сказал я. — На ночь.