— Я буду нести вину за то, что она оказалась там, всю оставшуюся жизнь, — тихо признался Трей.
— Как же так? — спросила я.
— Когда наша мама умерла, ее отец, Рид, был еще жив. Я был достаточно взрослым, чтобы взять ее к себе, но мы с Маком усердно тренировались, чтобы попасть в Охрану. Я позволил Риду забрать ее, хотя знал, что у него серьезные проблемы с азартными играми. Он ввязался в пьяную драку в баре и получил ножевое ранение. У него было много долгов, поэтому Мадам забрала Клэрити как оплату. Она не сразу стала…обслуживать людей, но ее заставляли работать до изнеможения, заставляя убирать и готовить. Она начала часто болеть и, казалось, так и не смогла полностью выздороветь. И я знаю, что она подвергалась, ну, большому количеству дерьма, которому ребенок не должен подвергаться. Она всегда была красивой и привлекала к себе внимание. — Его лицо было таким мрачным. — К тому времени, как я убедил Мадам отпустить ее, она не хотела уходить. Она вбила себе в голову, что, оставаясь там, она защитит меня.
Я вспомнила разбитое лицо Клэрити, и горячая волна гнева захлестнула меня. Должно быть, он почувствовал это, потому что взглянул на меня сверху вниз и снова сжал мою руку.
— Я знаю. Я тоже, блять, это ненавижу. — Он вздохнул. — Но хотя она, возможно, физически довольно хрупкая, она чертовски умна. Умнее меня и Мака вместе взятых. Я так старался заставить ее уйти, но она думает, что будет обузой. И, честно говоря, она создала там настоящее сообщество. Раньше там случались драки между… работниками борделя.
Я заметила, что он, казалось, избегал употреблять такие слова, как «проститутка» и «шлюха».
— Женщина, которая там заправляла, поощряла обиды и постоянно стравливала их друг с другом. Думаю, в основном для собственного развлечения. Клэрити постепенно изменила это. И остальные поддерживают ее, насколько это возможно.
Некоторое время я сидела тихо, обдумывая все, что он сказал. Через несколько минут я поняла, что железные тиски, сжимавшие мои легкие, исчезли.
— Спасибо, — сказала я, снова глядя на него.
Он улыбнулся, его глаза были полны тепла.
— Не за что.
Он отпустил мою руку, и я поняла, что не хочу, чтобы он ее отпускал.
Мы снова отправились в путь, и темнота постепенно рассеивалась. Солнце поднялось над горой, залив снег розово-оранжевым сиянием, прежде чем Трей снова заговорил.
— Так куда мы направляемся? — весело спросил он.
— Как можно дальше. — Я не планировала так далеко наперед. Моей единственной целью было выбраться.
— О, отлично, как всегда неопределенно. — Я могла слышать его усмешку.
— Ты можешь вернуться, если тебе это не нравится.
— О-о-о, ты так говоришь, будто не будешь скучать по мне, — поддразнил он.
— Не буду, — солгала я.
Он рассмеялся.
— Думаешь, я все еще не понимаю, когда ты лжешь?
Я показала ему неприличный жест рукой, не оборачиваясь, и он снова рассмеялся.
— Извини, дорогая, ты застряла тут со мной.
Мое глупое сердечко слегка подпрыгнуло при слове «дорогая».
— Потому что сначала ты поцеловала меня, а потом, чего хуже, я услышал твой смех. И я знал, что не смогу успокоиться, пока не услышу его снова.
Слава богам, что он шел позади меня, так что не мог видеть эту дурацкую гребаную улыбку, которая расползлась по моему лицу.
— Не надейся.
— Не волнуйся, — беспечно сказал он, — я очень терпеливый человек.
Он был терпеливее всех, кого я когда-либо встречала. Гораздо терпеливее, чем я заслуживала.
— Так ты хочешь присоединиться к другому клану или банде? Или ты надеешься просто быть Волком-одиночкой со мной, твоим милым закадычным напарником?
Моя улыбка стала такой широкой, что заболели щеки.
— Разве наличие напарника не сводит на нет смысл фразы Волк-одиночка?
— Ты можешь трактовать «Волк-одиночка» как заблагорасудится, дорогая.
Боги, каждый раз, когда он называл меня так, мое сердце трепетало так, что мне становилось тепло до самых кончиков пальцев ног. Я вспомнила его первоначальный вопрос, пытаясь придумать хоть сколько-нибудь честный ответ, пока брела по снегу.
— Не знаю, — наконец сказала я. — Я просто хочу хоть раз быть хозяйкой своей жизни. Я хочу исцелять людей, не причиняя им вреда, и я хочу держать его подальше от Убежища.
В наступившей тишине хруст наших снегоступов по снегу звучал громко.
— За это все я бы с удовольствием сражался.
Я открыла рот, но он опередил меня.
— И не говори, что я не обязан.
Я обернулась, чтобы свирепо посмотреть на него, но он только рассмеялся.
— Я знаю, что не обязан. Я хочу, — сказал он. — За тебя стоит бороться, Боунс.
Боги. Я не была уверена, когда это произошло, но мои чувства к нему не дремали. Они пробралтсь к моей защите, обвивая ее вьюном через трещины, и теперь, когда они росли снова, мои стены рухнули. Я не знала, что сказать, поэтому просто продолжала идти. Трей позволил мне идти молча минут десять, прежде чем заговорил снова.
— Какой твой любимый цвет? — спросил он.
Я снова посмотрела на него, сбитая с толку.
— Какого черта ты хочешь это знать?
— Это называется узнать друг друга получше, Боунс, — поддразнил он.
— У меня его нет, — сказала я.
— Да ладно тебе, у каждого есть любимый цвет.
Я вздохнула и порылась в своих мыслях, сразу же вспомнив теплый карий цвет его глаз, но я не собиралась этого говорить.
— Желтый, наверное.
— Какой именно желтый? — настаивал он.
— Что, черт возьми, значит «какой именно желтый»? — Я повернулась, чтобы свирепо посмотреть на него.
Он ухмыльнулся.
— Желтого до хрена, Боунс. Ты должна назвать поконкретнее.
Я раздраженно выдохнула.
— Э-э, не знаю, наверное, одуванчиковый желтый.
Он промурлыкал.
— Кстати, мой — зеленый. Зеленый, как те стеклянные бутылочки, которые были у тебя в лечебнице.
Я сделала вид, что не заметила, как он назвал точный цвет моих глаз, и попыталась пнуть снегоступом твердый снег.
— Хорошо, какое твое любимое блюдо?
— Ты серьезно?
— Смертельно.
— Сколько у тебя еще таких вопросов?
— Наверное, бесчетное количество.
— Надо было дать тебе истечь кровью на той крыше.
— Мы с тобой оба знаем, что ты никогда бы этого не сделала. — Он сказал это, поддразнивая, но мое веселье исчезло.
— Ты понятия не имеешь, на что я способна.
На минуту воцарилось молчание.
— Так расскажи мне, — наконец произнес он.
— Сказать что?
— Расскажи мне о самом худшем поступке, который ты когда-либо совершала.
Воспоминания, которые снова пытались вырваться наружу, вызвали у меня тошноту. Я ускорила шаг, пытаясь увеличить расстояние между нами, но он не отставал. В горле пересохло, словно песком насыпало. Раньше он был таким уязвимым, рассказывал мне о Клэрити и вине, которую нес в себе.
Не показывай слабости, приказал Вольф.
— Мое любимое блюдо — жареное тесто, обвалянное в сахаре с корицей.
— Ну надо же, — сказал он, и я, оглянувшись, увидела, что он улыбается так, словно я только что не отказалась открыться. Снова. — Боунс любит сладкое.
Я продолжала идти, пытаясь подавить чувство вины. Некоторое время он молчал, и я почувствовала облегчение оттого, что, возможно, он закончил с вопросами.
— Какое твое любимое животное?
Я закрыла лицо руками и застонала.
— Ну же, — взмолился он, — я знаю, что оно у тебя есть.
Я вздохнула и сдалась.
— Лошади.
— У меня тоже лошади!
Я подумала о Вайолет, и меня пронзила грусть. Я пожалела, что не могла взять ее с собой. Сейчас было бы неплохо иметь лошадь.
— Любимое время года? — Спросил Трей.
Я нахмурилась.
— Думаю, лето.
— Я люблю осень. Пахнет лучше всего.
Что ж, с этим я не могла поспорить.
Он продолжал и продолжал, и я начала беспокоиться, что у него действительно запас вопросов действительно был бесконечным. Я рассказала ему, что люблю дождь, до тех пор, пока мне не нужно кататься под ним на мотоцикле, запах лаванды, свежеиспеченного хлеба и сосновых иголок, момент, когда солнце только выглядывает из-за гор и делает все в розовым, аккуратно разложенные медицинские принадлежности, ощущение того, что тело само исцеляется под моими руками.