Я попыталась отогнать нахлынувшие образы, но, казалось, я освободила их, просто произнеся имя Дюна. Я видела, как его пепельные волосы развеваются вокруг его лица в жарком летнем ветерке, странный решительный блеск в его голубых глазах, и блеск ножа. Я чувствовала запах крови, которая сочилась у него между ладонями. Я могла слышать его крики боли, когда моя исцеляющая сила вливалась в него, мои отчаянные крики о помощи, а затем мольбы Дюна о том, чтобы я остановилась, но я не могла остановиться, потому что он умирал, и я знала, что если не исцелю его своей силой, он умрет.
Я видела лицо Вольфа, когда он нашел нас, ярость на его лице, когда Дюн выкрикнул его имя, его ужас при виде крови и ножа, и то, как он смотрел на меня, как на монстра, когда пытался остановить кровотечение. Затем Дюн жутко содрогнулся и замер, и тишина стала была хуже всего. Я оцепенело смотрела в его пустые голубые глаза, уверенная, что в любой момент он моргнет и рассмеется надо мной за то, что я так испугалась.
Я вспомнила, как Вольф рычал на меня сквозь рыдания, ощущение горячей крыши под моими босыми ногами, когда я запаниковала и попыталась убежать, тело Вольфа врезалось в меня, прижимая к крыше с такой силой, что я на мгновение не могла дышать, его голос, кричащий мне в ухо, спрашивая, какого хрена я натворила. И у меня не было ответов, потому что я ни хрена не знала. Я не знала. Но Дюн был мертв. Он был мертв и никогда не вернется, и его кровь покрывала мои руки, мою одежду, я убила его.
— Зачем Дюну, блядь, вонзать себе нож в живот? — Вольф зарычал на меня, когда я сидела, свернувшись в крошечный комочек, в камере, где пахло блевотиной. — Это не имеет никакого смысла! Я видел тебя! Ты ударила его ножом.
— Я этого не делала. Я этого не делала. Я пыталась помочь ему. — Мне было трудно дышать, так сильно я плакала.
— Ты лжешь.
Я никогда не видела его таким сердитым. Я никогда не видела, чтобы мой старший брат смотрел на меня так, словно ненавидел, словно хотел, чтобы я была той, кто истекла кровью на крыше.
— Пойдем, Вольф. — Голос папы звучал холодно и жестко, когда он тащил Вольфа прочь. Он даже не взглянул на меня, сколько я ни умоляла его об этом. — Совет решит, что с ней делать.
Вольф вырвался, ударившись о решетку с такой силой, что я вскрикнула.
— Я не понимаю. Скажи мне, зачем ты это сделала! Зачем тебе убивать его? Он любил тебя!
— Эй.
Я вернулась в настоящее. Трей обхватил мое лицо руками, и слезы покатились по моим щекам. Я смущенно попыталась опустить голову, но он все еще держал мое лицо.
— Боунс, — сказал он, — это не твоя вина.
— Ты этого не знаешь, — отрезала я. — Тебя там не было.
— Возможно, — сказал он, не позволяя мне отвести взгляд. — Но я знаю тебя, и я видел, как далеко ты можешь зайти, пытаясь спасти кого-то. Так что я знаю, что это была не твоя вина.
— Это было…
— Ты чуть не убила себя, чтобы исцелить всех в анклаве от этой болезни, даже людей, которых, как я знаю ты ненавидишь, людей, которые причинили тебе боль. Мы, блядь, похитили тебя, и ты все равно исцелила меня. Ты спасла мне жизнь, и ты сделала это, потому что ты хороший человек, который заботится о людях. Так что нет, я не думаю, что ты убила своего брата, Боунс. Я думаю, это был ужасный несчастный случай, и мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти.
— Прекрати, — рявкнула я на него, высвобождая голову.
— Прекратить что? Прекратить пытаться показать тебе, как видят тебя все остальные? Потому что нет, я не собираюсь прекращать это делать. — Он улыбнулся.
Я закрыла глаза, и еще больше слез покатилось по моим щекам.
— Пошли. Давай попробуем поспать еще несколько часов, ладно?
Когда он потянул меня, я последовала за ним, скользнув обратно в спальный мешок и в его объятия. Волки снова завыли, но они звучали дальше. Я слышала, как бьется сердце Трея, и это успокаивало меня. Он поверил мне. Он был первым человеком, который поверил в мою версию того, что произошло в тот ужасный день. Теперь я чувствовала себя глупо, думая, что он этого не сделает. Трей никогда не колебался, несмотря ни на что.
— Ты — река. Ты не ломаешься, ты изгибаешься.
Что ж, если я была ревущей рекой, переменчивой и непредсказуемой, то Трей был самой горой, устойчивой и неизменной.
Когда я проснулась утром, длинные ресницы Трея покрылись инеем, а мой нос онемел от холода, но, завернувшись в спальный мешок, мы были в тепле. Наш костер превратился в тлеющие угли, но нам все равно нужно было двигаться. Его глаза открылись, и я увидела, как он сосредоточился на моем лице и улыбнулся своей милой, теплой улыбкой.
— Ты все еще здесь, — пробормотал он.
Я скользнула руками вверх по его груди, чтобы обвить его шею, наблюдая, как его зрачки расширились от удивления. Когда я потянулась, чтобы поцеловать его, его руки сжались вокруг меня, а губы встретились с моими. Целовать его вызывало привыкание. Я не хотела останавливаться. Боги, я в такой заднице.
Через несколько минут я заставила себя отстраниться.
— Давай, нам лучше поторопиться, — прошептала я.
Мы свернули наш маленький лагерь и закопали костер в снег на случай, если кто-нибудь выследит нас здесь. Я знала, что рано или поздно они нас выследят. Я просто надеялась, что мы сможем уйти достаточно далеко. Когда мы снова двинулись в путь, Трей протянул руку и с улыбкой схватил меня за руку. Я приподняла бровь, глядя на него, когда мы шли рука об руку.
— Итак, ты и я, мы теперь вместе, верно? — спросил он.
— Зависит от обстоятельств. Что значит «мы»?
— Это значит, что ты моя, а я твой. Мы не занимаемся любовью ни с кем другим.
— Заняться любовью, — повторила я, забавляясь, но не могла отрицать, что именно это он и делал прошлой ночью.
Он бросил на меня игривый взгляд.
— Это также означает, что я могу заботиться о тебе. Больше никакого дерьма типа «Я в порядке».
— Что, если со мной все в порядке?
— Ладно, умник, ты можешь сказать, что у тебя все хорошо, если у тебя на самом деле все хорошо. Я имею в виду, не врать. Это значит, что я получаю тебя всю, а ты — всего меня. Хорошее и плохое. Это значит, что я всегда буду прикрывать твою спину. Что бы ни случилось.
Радость снова наполнила мою грудь.
— Я могу целовать тебя, когда захочу?
Он восхищенно ухмыльнулся.
— Конечно, можешь.
— Я подумаю.
Его возмущенное лицо заставило меня расхохотаться, и он просиял.
— Боги, я люблю твой смех. — Он притянул меня ближе, в глазах заплясали огоньки, когда я споткнулась о наши снегоступы.
— Я полагаю, если мы собираемся быть одним целым, тебе придется слышать мой смех. — Я усмехнулась
— Это было бы честью для меня, дорогая.
Когда он поцеловал меня, тепло, пробежавшее по мне, было таким же чистым и золотым, как и моя целительная сила.
21
Несмотря на то, что вчера мы преодолели, или, точнее, спустились, на приличное расстояние, путь к заставе все равно занял бы весь день. Мышцы моих ног болели, а спина ныла, но я продолжала идти.
— Расскажи мне еще о своей маме? — Спросила я примерно через час, теребя кончики волос. Прошло так много времени с тех пор, как мне хотелось быть с кем-то близкой и знать о нем все, что я практически забыла, как это делается.
Брови Трея поползли вверх, но он улыбнулся.
— Ее звали Ана Мейсон, и она была лучшим человеком, которого я когда-либо знал. Она работала швеей, и у нас многого не было, но благодаря ей все казалось волшебным. Она любила всех, видела в каждом только хорошее. Она сшила мне, Маку и Клэрити одеяла, используя остатки ткани, которые копила целый год.
Я улыбнулась.
— Она умерла, когда мне было двенадцать. Она снова забеременела от отца Клэрити, Рида. У них были то взлеты, то падения, но она хотела, чтобы у них все получилось. Полагаю, она думала, что это даст всем нам больше стабильности. Однако она становилась старше, и что-то пошло не так. Я думаю, что ребенок застрял. — Он тяжело сглотнул. — Было так много крови. Я понял, что все плохо.