Симона Вандер коснулась рамки ногтем с французским маникюром и улыбнулась.
— Это мой брат Келвин. Он гений.
Она выключила музыку, и мы с Майло и Ридом опустились на самый длинный из диванов. Под нашим общим весом пышные диванные подушки продавились как минимум на фут. Симона спросила, не желаем ли мы чего-нибудь выпить, и, когда мы отказались, села в кресло с жесткой спинкой, закинув ногу на ногу. Кресло было высоким, и, чтобы видеть ее лицо, нам приходилось смотреть снизу вверх.
Симона теребила рукав; розовая босоножка покачивалась, готовая упасть на пол.
— Извините, что позвонила Аарону. Просто он действительно был мне очень полезен.
— В расследовании относительно Трэвиса Хака? — спросил Рид.
— Ну да. — Она убрала густую черную прядь за свое изящное ушко. Такая же, как на висках, сеточка голубоватых капилляров виднелась на углу челюсти и мочке уха, словно кожа женщины была совершенно прозрачной.
Она обхватила себя руками.
— Наверное, вы хотите знать, почему я вообще наняла его?
— Да, мэм, — подтвердил Рид.
— У Аарона были отличные рекомендации, — сказала она, вглядываясь в наши лица в поисках согласия или отрицания.
— Кто посоветовал его вам, мэм?
— Человек, который работал с моим отцом — занимался сделками с недвижимостью. Он пользовался услугами Аарона до того и считает, что тот справляется лучше всех. Я не знала, как это делается, все это казалось мне ужасно странным — в смысле, найм частного детектива. Но я просто чувствовала, что должна это сделать — после того как услышала про Селену.
— Вы знали Селену? — спросил Рид.
— Она была учительницей игры на фортепиано у моего брата. Иногда мы встречались с ней в доме моего отца и разговаривали. Селена казалась мне очень славной девушкой. Я была так расстроена, когда услышала, что с ней случилось!
— О чем вы разговаривали? — уточнил Рид.
Симона улыбнулась.
— Да так, о пустяках. Она казалась очень доброй. Моему брату Келвину она нравилась. У него было много учителей — строгих, настоящих профессионалов, профессоров из консерватории. Они не давали ему поблажек, и Келвину это надоело. Он играет на фортепиано с трех лет и устал практиковаться по шесть часов в день. То, что ты гений, не означает, что ты должен быть рабом, верно? К тому же он решил, что с него довольно классической музыки, теперь он сам хочет писать песни. Папа и Надин — мама Келвина — позволили ему это. Они отнеслись к этому совершенно иначе, чем отнеслись бы в такой ситуации другие родители.
— В какой ситуации?
— Когда их ребенок — гений. Дарование, — объяснила Симона. — Судя по тому, что я видела, Селена отлично подходила Келвину. Она сказала, что когда-то прошла через такую же муштру. Когда от талантливого человека ждут, что он все время будет упражняться. — Она нахмурилась. — Это ужасно. Келвин будет горевать.
Рид взглянул на Майло. Тот сказал:
— Значит, вам нравилась Селена.
— Она не могла не нравиться. — Симона убрала руку, которую прижимала к щеке, на коже остался слабый розовый отпечаток. — Я была в ужасе, когда узнала. Я как раз собиралась выйти из дома и слушала новости — краем уха, понимаете? Услышала имя Селены и подумала — нет, это какая-то ошибка. Тогда я зашла на сайт одного из телеканалов, но там эту новость тогда еще не опубликовали, и я забыла о ней. Но на следующее утро это было уже во всех новостях. Я поверить не могу…
— Почему вы заподозрили мистера Хака? — спросил Мо Рид.
— Не могу сказать, что я его заподозрила, ничего столь определенного не было. Я просто… первое, что я сделала, когда узнала, что произошло с Селеной, — позвонила отцу. Обычный его телефон был выключен, меня переадресовало на международный сотовый, потому что отец находился в Гонконге. У него шло совещание, но я рассказала ему. Он был потрясен и сказал, что сообщит Надин и Келвину, когда будет им звонить.
— Они не с ним?
— Нет, они в Тайване, навещают родных Надин. А отец занимается какой-то недвижимостью в Гонконге.
— Относительно Хака… — напомнил Мо Рид.
— Да. Не могу сказать, что я его подозреваю, но он производит… странное впечатление. — Она помолчала. — И я точно знаю, что он интересовался Селеной.
— В каком смысле интересовался, мэм?