– В переходе есть санузел, – объявил Ропторн. – Прошу всех по нужде ходить по двое.
Дважды Мире повторять не надо было. Конечно, просьбу ходить по двое она проигнорировала, но дорогу к туалету одинокой назвать было трудно. Ворвавшись в туалет после десятиминутного ожидания в очереди, она приятно удивилась рабочему сливному бачку и терпимому запаху после десятка солдат. Закончив непосредственно с туалетом, она подошла к рукомойнику и открыла кран. Вода полилась на руки. Не прозрачная, но вода… лилась. Она смотрела на её ржавый оттенок, с каждой секундой казавшийся ей всё более светлым. Стук в дверь вырвал её из раздумий.
– Эй, ты там красишься что ли?! Потом будешь делать свои бабские дела, ещё не все мужики сходили!
Ну точно, блин, крашусь! Хорошо хоть месячные не идут, а то бы проще было повеситься с этими мужланами.
Мира набрала в сложенные ладошки воду и принялась жадно пить порцию за порцией. Она не вышла из туалета, пока вода не стала снова казаться ржавой и противной.
Вернувшись, она села у своего рюкзака, тот был достаточно мягким, чтобы облокотиться на него и попробовать поспать. Пока она примерялась к своей «подушке», подошёл Сэм с пакетом в руках.
– Вода и тушёнка, – продекларировал он, протягивая ей пакет. – У тебя пустая бутылка?
Мира кивнула.
– Давай сюда.
Мира достала пустую баклажку и протянула Сэму.
– Давно? – спросил он, потрясся бутылку.
– Кажется, что в другой жизни.
– В пакете вода, – ещё раз повторил он, если она вдруг не расслышала вначале.
– Я уже попила в туалете.
– Ааа, ну ничего, скоро мы все будем оттуда пить. Или думаешь, для чего я собираю пустые бутылки?
Она никак не отреагировала, он присел рядом.
– Твоя гордость неуместна, – сказал он. – Если тебе что-то нужно, просто скажи мне.
– Мне нужно домой. На Новую Надежду. Поможешь? – саркастично процедила Мира.
Сэм вздохнул. Мира продолжила уже растеряно:
– Я этого всего не хотела. Мне плевать на вашу войну или что вы там не поделили с АНК. Меня не должно тут быть.
– С последним я согласен. Но это куда более твоя война, чем моя, например. Мир принадлежит изменённым: сначала Дориан, Периней, потом ТАС, затем другие острова и вот, наконец, АНК – оплот содружества. Новая Надежда просто доживает свой век. Если не изменить направление ветра, живых сдует с лица земли окончательно. Разве ты хочешь этого? Хочешь стать как я? Не желать еды и воды… близости… не иметь детей и внуков. Не иметь возможности когда-либо умереть.
– Кремируйся, в чём проблема, – беззаботно сказала Мира.
– А с чего ты взяла, что кремация – это смерть?
– Эээ… даже не знаю, что сказать. В школе проходили?
– Доказано только то, что после кремации прах не ходит и не говорит, за ним не замечено каких-либо движений. А вот то, что во время кремации душа, наконец, покидает кости – уже домыслы веры. Если бы ты работала в домах реабилитации жертв пожаров, то обратила бы внимание, что люди, ожоги которых повредили кости, тоже не могут говорить и двигаться годами, а то и столетиями. Их самосознание подверглось большим травмам, и они словно не могут собраться заново. Но они есть. Их души точно на месте. Иногда они реагируют на голоса, иногда на лица любимых. Так вот, если такими растениями становятся всего лишь летальные жертвы сильных пожаров, то чего ожидать от жертв кремации? В топку аргументов можно закинуть ещё метод дробление костей, который также считается весьма эффективным в обездвиживании, но почему-то никому не приходит в голову предполагать, что это влечёт смерть духа.
– Ты работал в доме реабилитации жертв пожаров?
– Нет. Если быть совсем откровенным, то это даже не моё мнение. Но это мнение учёного с огромным жизненным опытом, которому я склонен верить.
– Ясно, – без интереса констатировала Мира, доставая из пакета банку тушенки и вилку.
– Давай помогу, – предложил Сэм. Мира протянула ему закупоренную банку, которую он с лёгкостью открыл.
– Почему вы проиграли в восстании?
– А почему мы должны были в нём выиграть?
Мира только пожала плечами.
– Войны зачастую выигрываются или проигрываются ещё до их начала.
– А восстание начали вы?
– Нет, – ответил Сэм. – Более того, никому неизвестно, кто его начал, это мог быть вообще не наш.
– То есть?
– Нас намеренно провоцировали. Закон о кремации родственников был омерзительно безнравственным, но человек так уже привык глотать, и каждый раз, чем больший член ему впихивали в рот, тем шире становился рот. Мы бы схавали и это дерьмо. Больше бы любили своих детей и чаще платили за эвтаназию. Но тут прошел слух, желтуха страшная, что мол где-то отец зарезал сына, и всё из-за этого закона. И случай вроде как не единичный. Народ всколыхнулся. Пошли митинги против отмены закона. Демонстрации у дворцов заседаний. Кого послали их угомонить? Солдат, низший эшелон, живых людей. Тех, кто мог считать своим человеческим долгом встать по ту сторону толпы, если бы хватило смелости и веры, послали эту толпу усмирять. Огонь в крайнем случае. Стрелять никто не хотел. Пытались убедить разойтись миром. Но без пулевого гнёта народ не двигался с места и только прибавлялся. Тут всем солдатам одновременно пришло сообщение с неизвестного номера. Сейчас покажу, мне его потом переслали.