День 4
Он очнулся мгновенно, словно кто-то рывком выдернул его из багровой тьмы, в которую погрузился, когда тварь добралась до горла. Лежал, не чувствуя ничего, а должно быть больно, очень больно – она ведь драла его когтями и зубами.
Первым вернулось осязание – Даррен всем телом ощутил, что лежит на куче валежника, присыпанного сухими листьями. Остро пахло сыростью и падалью – это было вторым, что он почувствовал. Он пошевелился, и под ним оглушительно хрустнули ветки и зашелестели сухие листья.
Даррен открыл глаза. Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи, слишком яркие для утра – стало быть, перевалило за полдень. Значит, он провалялся здесь часов двенадцать, не меньше. Поднялся неожиданно легко, слегка покалывало в затёкших мышцах, но других неприятных ощущений не было. Он начал думать, что ночная схватка ему пригрезилась, как вдруг увидел собственные руки, покрытые коркой засохшей крови и одежду, грязную и рваную настолько, что и бродяга постеснялся бы такое надеть. Разодранная кольчуга теперь годилась разве что на переплавку.
Похолодев, огляделся по сторонам и обнаружил в нескольких шагах от себя останки упырицы. Руки и ноги вывернуты под неестественными углами, голова лежит отдельно. Странно, что солнечный свет не обратил её в пепел, мелькнула мысль. Преодолевая брезгливость, он подошел ближе и содрогнулся: голову не отрубили, а оторвали.
На меня напал гнилой мертвец, но я оторвал ему голову. Мысль развеселила его, он засмеялся и смеялся до слёз, до колик в животе, и не мог остановиться. Обессиленный, рухнул на колени, затем повалился набок, продолжая смеяться. Смех уже больше походил на тоненькое щенячье повизгивание.
Истерика закончилась так же внезапно, как и началась. Даррен снова поднялся – теперь он был отрешённо холоден, все его чувства словно замерли. Поблизости поблескивал ручеек – недостаточно чистый, чтобы из него пить, но пригодный, чтобы смыть с себя кровь и грязь. Что Даррен и сделал с превеликим удовольствием, хотя вода оказалась обжигающе ледяной. Заодно осмотрел себя, насколько смог, и удивился, не обнаружив ни единой царапины, только старые шрамы.
Мысль о том, чтобы надеть лохмотья, что остались от его одежды, вызывала тошноту. Даррен вспомнил, что в седельных вьюках должна быть запасная одежда. Натянул только сапоги, почти не пострадавшие от когтей и зубов твари, подобрал меч возле кучи валежника, и в таком виде отправился искать своего коня.
Его он обнаружил мирно пасущимся возле погасшего костра. Конь шарахнулся от него с пронзительным ржанием, но затем признал, позволил подойти к себе. Вьюки были на месте, и послание Сандаара, о котором юноша вспомнил только сейчас, похолодев от ужаса, тоже.
Одевшись, Даррен вернулся на место ночной схватки и устроил погребальный костёр. Упырица с оторванной головой вряд ли бы снова восстала из мёртвых, но юноша рассудил, что она прежде была человеком и должна быть похоронена по обычаям предков. Да и нет её вины в превращении в нежить. Виноват тот, кто по незнанию или по злому умыслу обрёк её на посмертные мучения, не сложив погребального костра. В крайнем случае, следовало отрубить ей голову и сжечь позднее, с искупительной жертвой.
Не просто так возник этот обычай в Заозёрье. Из-за древнего проклятия человек, если не сжечь его тело до заката третьего дня после смерти, становился упырём. Поэтому в Заозёрье не было кладбищ. Каждый род имел свой тумулус, в котором хранились запечатанные кувшины с пеплом, а пепел рабов развеивали над рекой – существовало поверье, что так душа имеет больше шансов возродиться в теле свободного человека.
***
Всё-таки ночная стычка и последующее купание в ледяной воде даром не прошли. Даррен чувствовал, что заболевает. Горло саднило, перед глазами плавала дымка, он с трудом удерживался в седле. И его мучила жажда. Надо добраться до отцовского замка, старая Ненна напоит его лечебным зельем, и всё будет хорошо. Так он уговаривал себя, понуждая коня двигаться быстрее. Но время неимоверно замедлилось, час пути показался ему вечностью.
Наконец, Даррен оказался перед воротами замка. Собственно, замком это можно было назвать с большой натяжкой. Невысокая каменная стена окружала несколько длинных приземистых бревенчатых домов с подслеповатыми оконцами и односкатными черепичными крышами. Господская усадьба выделялась размерами, каменным фундаментом, двухскатной крышей и тем, что стояла на некотором возвышении.