Утешало лишь то, что не понадобилось никаких ухищрений, чтобы заставить императора выпить зелье, полученное ею от Теллуса. Днём она, для очистки совести, во время посещёния псарни вместе с принцессами улучила момент и скормила одному из псов кусочек мяса, смоченный снадобьем. К вечеру пёс всё ещё был жив и не проявлял никаких признаков недомогания. Более того, польщённый её вниманием главный псарь, доверительно сообщил в ответ на вопрос о здоровье пса, который якобы днём показался ей слегка прихворнувшим, что не далее как пару часов назад тот покрыл одну за другой трёх сук. Чем крайне удивил главного псаря и вообще всех работников псарни. Ранее за ним такой активности не наблюдалось.
«Вот и меня покрыли, как течную суку», — мрачно думала Видана. - «Надеюсь, щенок окажется нужного пола». Она в этот момент ненавидела себя, мужа и ещё не рождённого, а возможно даже и не зачатого ребёнка.
Императрица вовсе не была глупа, и ещё до брачной церемонии понимала, что нужна супругу исключительно для продолжения рода. Но она всё же не ожидала, что Ортон будет обращаться с ней подчёркнуто безразлично, и его примеру последуют все придворные, и даже челядь. Как же она ненавидела всех этих разряженных фазанов, скользящих по ней холодными взглядами, словно она – пустое место!
Император посещал её спальню трижды в месяц, в дни, благоприятные для зачатия, и никогда не оставался на ночь. Визиты прекращались, как только она беременела. Телу, чувственному от природы, этих посещёний не хватало, оно настойчиво требовало плотской любви, Видане часто снились сны, после которых она подолгу лежала, не в силах унять отчаянно бьющееся сердце. Но любовника она завести не осмеливалась, опасаясь за своё и так шаткое положение при дворе. Рождение двух дочерей не улучшило отношение к ней императора, хотя принцесс он любил, каждый день проводил с ними по паре часов и обязательно заходил поцеловать на сон грядущий.
Справедливости ради стоило отметить, что император был равнодушен не только к ней, но и к женщинам вообще, игнорируя придворных красавиц, отчаянно желающих понравиться ему и соперничающих друг с другом за малейшее внимание с его стороны. Видимо, Ортон был из породы однолюбов, и, раз отдав сердце своей первой жене Сирене, оставался верен её памяти. Однажды, улучив момент, когда супруг был на охоте, Видана пробралась в его покои и почти час провела перед портретом Сирены, пытаясь понять, что в ней так привлекло императора. Покойная вовсе не была красавицей: нос длинноват, губы тонкие и бледные, разве что глаза – большие, голубые, опушённые длинными густыми ресницами, были очень хороши.
На трон садятся не для того, чтобы быть счастливой, милочка, припомнились ей слова сестры, которой она попыталась рассказать через месяц после свадьбы, что во дворце чувствует себя несчастной. Сестра отказалась слушать её жалобы, но дала несколько дельных советов, которым Видана неукоснительно следовала. Она научилась не подавать вида, насколько её задевает всеобщее пренебрежение, превратив своё лицо в надменную холодную маску с непроницаемым взором и лёгкой полуулыбкой на губах.
Но с теми, кто был дан ей императором в услужение, Видана обходилась приветливо и даже ласково, стараясь заслужить если не любовь, то расположение, в том числе и с теми, кто шпионил и доносил на неё императору. Ей просто не хотелось, чтобы ненавидящие руки касались её прекрасного тела. Да и оказавшись во дворце почти в полном одиночестве, она находила отдушину в разговорах с фрейлинами и рабынями и была в курсе почти всех событий при дворе. Но даже с любимой фрейлиной, безусловно преданной ей, императрица позволяла себе очень строго дозированную откровенность.
Выплакавшись, она лишь под утро забылась тревожным сном. И приснилось ей, что она только что родила и ей принесли младенца в кружевной сорочке.
— Это девочка, государыня, и очень хорошенькая, — умилённо сообщила повитуха. — Глазки чёрненькие, а волосики – ну чистое пламя.
От этих слов императрица в ужасе проснулась. В алькове она была совершенно одна, сквозь задёрнутый пурпурный кисейный полог просвечивало пламя оставленного на ночь масляного светильника. Тишина, нарушаемая лишь подрагиванием оконных стёкол под порывами ветра, казалась ощутимо плотной и давящей, но всё же императрица вздохнула с облегчением, поняв, что роды и младенец с повитухой ей просто приснились.