Хотя Сандаар работал в перчатках, и серебро не могло попасть на кожу, но острая боль до сих пор штопором вонзалась в тыльную сторону ладони, молниеносными ударами отдаваясь в запястье. Хорошо, что он одинаково хорошо владеет обеими руками: правая рука ещё несколько дней будет ни к чему не пригодной. Боль Сандаар терпеть умел – это неотъемлемая часть ремесла тёмного мага, но такого ему не доводилось испытывать раньше. Ощущение непередаваемое: словно каждый палец зажат в тисках, и кто-то проворачивает их в разные стороны, попутно вгоняя иглы под ногти.
Вызов – всегда болезненный процесс, причем вызванному существу не менее больно, чем вызывающему. Для инферналов, тварей из Нижних Миров, боль и кровь – единственная действенная приманка, они даже получают от этого своеобразное извращенное удовольствие. Но Сандаар удовольствия от боли не получал: ни от своей, ни от чужой. Да и бесполезны инферналы – злобные, непроходимо глупые и неуправляемые. Разве что выглядят эффектно, возникая в центре пентаграммы в клубах багрового, воняющего серой дыма. Пламенный ореол вокруг чешуйчатых тел цвета остывающей лавы, своеобразное дикое изящество смертельно опасных тварей, приводили в восторг и побуждали к щедрости клиентов, обращающихся к Ордену за помощью. Поэтому им показывали. Хотя решали их проблемы гораздо более простыми средствами, и чаще всего даже не прибегая к магии.
Но сегодня маг вызывал не инфернала, а существо из Света, наверняка удостоившееся вечного блаженства в Садах Илфирина за свою праведную жизнь и мученическую смерть. Еще раз придирчиво оглядев пентаграмму и не найдя изъянов, он осторожно вошел в середину и положил на пол кинжал, полученный от Императора.
Рангон очень ценил этот предмет, хотя и не использовал ни разу по прямому назначению. Крови праведник пролил немало за свою долгую жизнь, но именно это лезвие она никогда не обагряла. И мародеры, разграбившие его гробницу, тоже не успели пустить кинжал в ход. Так что клинок до сих пор окружало девственное белое сияние чистоты. Сандаар с трудом преодолел искушение опробовать его в ритуалах, было интересно посмотреть, что произойдет, если пролить им жертвенную кровь. Интуиция подсказывала ему, что клинок ещё пригодится, и именно таким – незапятнанным.
Осторожно, стараясь не задевать линии, маг выбрался из пентаграммы, отошел на три шага и воззвал:
— Рангон! Рангон! Рангон!
Он ждал, забывая дышать. Тянулись бесконечные минуты, но ничего не происходило. И вдруг, когда он уже решил, что где-то допустил ошибку, и Рангон не появится, что-то произошло. В подземелье ощутимо потеплело, пентаграмма вспыхнула ровным белым пламенем высотою в рост человека, и сквозь эту стену спокойно, словно сквозь кисейную занавесь, шагнул мужчина средних лет, коротко стриженный, крепкий, смахивающий на наёмника одеждой и манерой держаться. Ожидавший увидеть полупрозрачного призрака, запертого в пентаграмме, Сандаар растерялся. Гость выглядел слишком телесным, только тени не отбрасывал. И линии, для него, по идее, непреодолимые, прошел, не напрягаясь. Впрочем, вспомнив, что они ничего друг другу сделать не могут, маг успокоился.
— Зачем звал, исчадие Тьмы? — весело поинтересовался гость, бесцеремонно разглядывая Сандаара в упор.
Тот окинул Рангона ледяным взглядом, под которым бледнели даже придворные аристократы, но мужчина расхохотался. Отсмеявшись, сказал:
— Ты, потомок Невлина, служишь Тьме. Жалкое зрелище. Задавай свои вопросы, и покончим с этим взаимно неприятным делом.
— Что ж, — Сандаар растянул губы в принуждённой улыбке. — Вопрос у меня всего один. О твоём пророчестве на 1258 год.
— О чём, о чём? — Рангон выглядел искренне удивлённым.
Сандаар нараспев продекламировал:
– Сомкнётся кровное кольцо двух разлучённых Тьмою братьев, величие Империи угаснет, низвергнутое к истинным истокам. Воздвигнет скипетр дитя, рождённое от вечного союза, на землях короткоживущих. И Тьма падёт к его ногам.
— Почему ты решил, что это пророчество? — поинтересовался Рангон.