Когда маги низкими голосами затянули заунывную песню, Даррену показалось, что звезда начала пульсировать в такт. Слов он не понимал, но от них веяло запредельной, древней жутью. Даррен едва мог дышать, сознание гасло в серой пелене, кровь застывала в жилах. Разом вспыхнуло пламя во всех чашах, но светлее не стало, наоборот, в воздухе разлилось тёмное сияние, дрожащая тьма беззвёздного неба. Звезда на полу пылала багрянцем, её линии стали расплывчатыми, неровными.
А мрак всё сгущался, приобретая форму воронки, и Даррен с ужасом понял, что его тянет прямо в неё какая-то неведомая сила…
День 2
Даррен выехал из замка на рассвете. Его всё ещё подташнивало, перед глазами проплывали видения другого мира – чёрные горы, жемчужно переливающееся серое небо, багровая река. Воздух, словно состоящий из бесчисленных тонких, колеблющихся завес, от которых исходит слабое серебристое сияние, скопление странных цилиндров, пирамид и конусов, вплавленных друг в друга под неестественными, противными глазу углами, мерзко изгибающиеся шепчущие тени. Огромный чёрный мотылёк с женским лицом, искажённым свирепой злобой, остервенело мечущийся внутри прозрачного мерцающего кокона. И необъяснимый, всепоглощающий страх, от которого кровь леденела в жилах…
Юноша пытался собрать воедино все свои разрозненные впечатления, и не мог. Он не собирался рассказывать кому-либо об увиденном, да и захотел – не смог бы найти нужных слов. Больше всего ему хотелось оказаться как можно дальше от Чернолесья и напиться до полного бесчувствия.
— Доброе утро, эрл! — послышался знакомый голос, и Даррен увидел Хорна, поджидающего его у подъемного моста.
— Эк тебя прихватило, — сокрушенно покачал головой Хорн. — Сдаётся мне, тебе есть что рассказать. А я, возможно, именно тот, кто сможет помочь.
— А я нуждаюсь в помощи? — скептически улыбнулся Даррен.
— Тебе виднее, эрл, в чём ты нуждаешься, — очень серьёзно ответил Хорн.
Весь обратный путь, который почему-то занял гораздо меньше времени, чем поездка до замка, Даррена не покидало ощущение ледяных пальцев на плечах. Словно кто-то или что-то не хотело его отпускать, тянуло назад. Только увидев речушку, отделявшую проклятый лес от Заставы, он немного успокоился.
Сонный бородатый стражник впустил их на паром только после того, как под его пристальным взглядом они осушили серебряный кубок. Солоноватая вода имела привкус железа.
— Огнегривка приходила, — сообщил паромщик, с усилием проворачивая рычаг.
— Что делала? — нахмурился Хорн.
— Просто стояла на берегу и смотрела на заставу.
— Огнегривка – нежить, но хорошая, — пояснил Хорн Даррену. — Помогает нам иногда. Об опасности предупреждает.
— Ясно, — Буркнул Даррен, испытывая единственное желание, убраться от Чернолесья как можно дальше и никогда больше о нём не слышать.
Два десятка приземистых бревенчатых строений Заставы окружал внушительный высокий частокол, с закреплёнными по всему периметру небольшими треугольными посеребрёнными щитами. Массивные ворота украшали ярко-алые письмена, напоминающие эльфийские руны.
Внутри Застава походила на ухоженный сад богатого поместья: цветы, фонтаны, вымощенные пятиугольной плиткой дорожки. И всюду серебро: оконные переплёты, полоски, прибитые к ступенькам и перилам крыльца каждого дома, колокольчики.
— Впечатляет, эрл? — усмехнулся Хорн. — Вода, цветы и серебро отпугивают нежить. Не всю, правда.
Эрл не ответил – боролся с дурнотой, подступившей к горлу. Внезапно потемнело в глазах, и он грянулся оземь, только чудом не ударившись головой о камни, обрамляющие дорожку.
***
Даррен брел между голых, черных деревьев в густом тумане, в котором звучали голоса – невнятные, нечеловеческие, глумливые. Под ногами вязко чавкала грязь, словно задавая ритм прячущимся в тумане насмешникам. Деревья расступались перед ним, как живые, но норовили зацепить за плащ, хлестнуть по лицу мокрыми ветвями. Продолжалось это целую вечность, но неожиданно юноша вышел на опушку, заросшую мерцающими белыми цветами, отдалённо напоминающими лилии. Туман спал, мгновенно, словно сдернутое чьей-то рукой покрывало. Разошлись и клубящиеся тучи, обнажив черное, беззвездное небо и луну – огромную, белую, окруженную мертвенным голубоватым свечением.