Оторвавшись от своего занятия, он со спокойным ожиданием во взгляде, посмотрел на Горта. Тот, внезапно разволновавшись, откашлялся и, положив три архонта в специальную позолоченную миску в виде ракушки, сказал:
— Брак бы нам заключить, ваше святейшество.
Он протянул жрецу два только что купленных серебряных брачных браслета.
— Брак говоришь, добрый человек? — добродушно улыбнулся жрец, принимая браслеты. — Что ж, дело хорошее. Ждите здесь, сейчас всё устроим.
Он кликнул служку, что-то негромко сказал ему и тот выбежал на улицу. Ещё один служка забрал у них дорожные мешки, чтоб их вид не портил церемонию, и отнёс во внутренние помещёния. Сам жрец неторопливо пошёл в дальний конец храма и скрылся за колоннами.
— С ума сошёл, — жарко шепнула Ирбет. — Зачем я тебе? Ты ведь даже ничего обо мне не знаешь.
— Вот и расскажешь по дороге, — хмыкнул Горт.
Вскоре вернулся жрец, сменивший алый пояс на золотой и надевший огромную позолоченную корону в виде венка из переплетённых пшеничных снопов, украшенных васильками и маками. Была она, по всей видимости, тяжёлой, жрец двигался медленно, держа голову очень прямо. За ним шли двое служек, держа в вытянутых руках два венца чуть поменьше и писарь, с чернильницей в руке и гусиным пером за ухом. Служка, посланный на улицу, вернулся с двумя свидетелями, мужчиной и женщиной в трёхцветных плащах торговцев. Горт отдал им по архонту, ещё один вручил писарю, назвав ему имена, которые надо вписать в брачное свидетельство, и церемония началась.
Cлужки встали за их спинами, держа над головами Горта и Ирбет венцы, жрец спросил:
— По доброй ли воле берёшь ты, Горт, в жёны эту женщину?
Дождавшись его утвердительного кивка, жрец обратился к Ирбет:
— А ты, Ирбет, действуешь ли ты не по принуждению и с пониманием того, что делаешь?
— Да, — прошептала девушка. По её лицу текли слёзы, но она улыбалась.
Горт чуть сжал ей руку и остаток речи жреца почти не слушал – торжественные слова скользили по краю сознания, почти не задевая его, лишь коротко отвечал «да» в нужных местах. И лишь когда коснулся губами горячих пересохших от волнения губ Ирбет, до него дошло, что он только что зачем-то связал себя нерасторжимыми узами с чужой, незнакомой женщиной, которую не любил, и которая, скорее всего, не любила его.
Выйдя на улицу, он вдруг вспомнил об ошейнике, который в суматохе забыли снять, почти сорвал его с шеи Ирбет и швырнул в канаву. Как ни странно, жест принёс ему облегчение.
— Ну что ж, жена, — почти спокойно сказал он. — Пойдём домой.
Дороги всё так же были забиты народом, к этому прибавилось движение из боковых улиц. Люди покидали город с сумрачными лицами, но спокойно, без суеты, чему, несомненно, способствовали паникёры и мародеры, мерно покачивающиеся на фонарных столбах. Горт был почти рад, что движение против направления толпы избавляет их от необходимости разговаривать сейчас. Владели ими сейчас разные чувства, но мысль в голове присутствовала одна и та же: «Что дальше-то?».
На постоялом дворе посетителей заметно убавилось. Берк, увидев браслеты, хмыкнул и пожал плечами, Грейди промолчал, а Хин смерил Горта долгим тяжёлым взглядом и, круто развернувшись, ушёл на кухню.
Горт скинул мешок, сел на лавку, с наслаждением вытянул гудящие от усталости ноги. Ирбет, помедлив, села рядом. Она покраснела, прятала глаза и не знала, куда деться от смущения и непонимания, что теперь ей делать в новом статусе замужней женщины. Девушка то поглаживала браслет кончиками пальцев, то прятала руки под стол, то поправляла складки плаща.
Вернулся Хин с обитым кожей сундучком в руках. Поставив его перед Гортом, буркнул:
— Свадебный подарок.
Модой воин откинул крышку, показывая содержимое Ирбет. Поверх пожелтевших кружев и прочего дамского рукоделия лежали два импера. Горт удивлённо поднял брови, но отказываться от подарка не стал: последние дни пробили ощутимую брешь в его бюджете. Он передвинул сундучок к Ирбет. Теперь, поскольку она стала замужней женщиной, только мужчины-родственники могли делать подарки прямо ей, прочие вручали дары мужу. А уж он, если считал нужным, передавал жене.
— Ирбет – девка хорошая, — сказал Хин, усаживаясь за стол на противоположную лавку. — Не обижай её. А ты, коза, норов свой смири. Знаю я тебя. Сундучок-то от жены остался, упокой Илфирин душу её.