Но вся эта рутина, рано или поздно заканчивается, с наступлением вечера, а потом и ночи. Город, словно переодевается для ночного маскарада. Во всех жилищах, начинают гореть сотни ламп. Каменные дома, словно в мгновение ока, перекрашиваются с серого, в темно-синее, каменное небо, с сотнями светлячков на своем полотне. Их мягкое свечение, освещающее каждый кирпичик здания, проникало не только в самые тонкие щели, но в души людей, любящих полюбоваться, на свой город ночью.
На темных улочках стояли фонари, излучающие не менее мягкое душевное тепло. Они, как проводники, стоят в любую погоду, освещая все вокруг себя, нежным, теплым свечением огня.
Ночью, город становился как дама, одевшая на бал самое красивое, изящное платье, подчеркивающее ее формы. Он становился той дамой, которая лишь одним взглядом, могла притянуть внимание к своей прекрасной, и, довольно загадочной, натуре. И город, был подобен этой даме. Ночью, серые и невзрачные улочки, манили своей загадочностью. Они словно серены, сидящие на камне вдалеке, звали к себе. Хотелось просто пройтись среди сотен зажженных огней ночного города. Но, не смотря на эту всю красоту, ночью эти загадочные улочки, можно было сравнить лишь с прекрасным на вид хищником, манящим к себе жертву, дабы убить.
Ночные улицы этого города были бы очаровательно прекрасны, если б не тот сброд, который выпазил ночью на них. С полночи и по самые первые лучи солнца – время наркоманов, убийц, воров, нищих и обездоленных. Это время тех, кто днем прячется в закоулках, подальше от мирских глаз, боясь осуждения, насмешек, пинков, и прочих унижений, а ночью, вылезающих из своих крысиных нор. Будто тараканы они начинают бегать по городу, питаясь объедками, простых, более обеспеченных людей. Но иногда, простых объедков не хватает, и тогда, в силу вступают уже животные повадки. Кто-то решается на грабеж, а кто-то не брезгует и перезать горло, запачкав свои руки кровью, и нарушив Божью заповедь.
И не всегда все ограничивалось только одной кровью. Многие, кто уже почувствовал кровь на своих трясущихся от ломки руках, начинали думать, что жалкий, сделанный на скорую руку, кусок металла, мог решить все их проблемы. По этой причине, некоторые могли себе позволить сначала, немного поразвлечься с жертвой, а уж потом лишить ее не только кошелька или девственности, но и жизни.
А те, у кого не хватало смелости убить или трахнуть против воли, кого-то из среднего класса, наслаждались своим окружением, пачкая руки не чистой, рабочей кровью, а грязной и гнилой, как и сама жертва. К сожалению, кровь алкашей не содержала вина, а кровь наркоманов, не давала того, манящего расслабления, что и препарат. Только моральное, пьянящее чувство силы, могло компенсировать этот нюанс.
И многие обездоленные, шли на убийства не только взрослых. Те, чей голод был властен над разумом, очень часто не чурались сладковатой, немного похожей на курочку, человеченкой. И очень часто, те, чей разум был полностью в плену голода, могли и отведать изысканное мясо молодого человечка – ребенка, пожаренного в дырявой металлической бочке. Такое изысканное, редкое блюдо, обычно подается с довольно дорогим, по меркам нищих, пойлом. В подарок же с напитком может идти еще и слепота, несварение желудка, если он останется, хотя б на половину, рабочим, и другие, более интересные последствия. Но вкус, этого причудливого, несравнимого с каким другим продуктом, мяса мог свести с ума многих, во всех смыслах. Кто-то, не выдержав, всего каких-то пару недель от голода, мог найти в этом вкусе тонкие нотки изысканности и неповторимости, кто-то мог найти в этом вкусе что-то родное, кровное, например своего ребенка, зажаренного где-то так…часа 2 назад, ну, а кто-то, уже нашел в этом дивном, сладковатом привкусе, свою зависимость. И теперь этот, терзаемый изнутри голодом, бедолага, смотрел на людей как на свой обед. Теперь этот обездоленный, как и подобные ему страдальцы, должен бороться с голодом, как дикий, бродячий, вонючий, с язвами на коже, пес. Он словно та шавка, должен смотреть, как эти средниклассовые люди бродят возле голодного него, сверкая своими сочными, манящими кусаками тела, ходят туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, искушая тебя. А этим дамы, с пышной грудью, они манят, разжигая твой голод, все больше, и больше. Так и хочется взять! Наброситься! И растерзать ее тела, на сотни…нет! Тысячи, мягких, кусочков мяса. Обглодать ее скелет, освободив его от тяжелого ношение, мясных оков. Но нет! Нельзя! Нужно терпеть, пока солнечные лучи не закончат, озарят провинциальные улицы, и не наступит ночь. Пока не наступит время мрака, прикрывающего тебя, в охоте, на очередную среднесостаятельную, а может и более напыщенную, откормленную жертву. О да, эта жирное мясо богачей. Только от одного вида, ты уже захлебываешься от слюнок, которые, словно реки, текут у тебя внутри рта. И каждую ночь, ты, жалкое, безвольное, вонючие существо, плача и проклиная себя, клянешься: “Нет! Нет! Это последняя жертва!” очередная “последняя жертва” И вот, ты видишь ту самую красавицу, которая искушала тебя сегодня днем. Один порез. Ее дыхание затухает как свеча. Ты наслаждаешься, как душа этой красавицы покидает столь жестокий мир, а твой желудок, наполняется сочным, сладковатым мясом этой девы. Один за другим, мясные кусочки, насыщают тебя, в темной, как и твоя душа, подворотне. А утро, у доблестной, совсем не продажной, не жесткой, охраны города начнется, в принципе как у всего города, отнюдь не с доброго утра, с бокалом холодного пива. Оно начнется более интересно. С обглоданного скелета, который словно опустошенное поле, предстал блюстителями закона. На нем уже не было тех самых, пышных форм, что были ранее.