— О'кей, — говорит Мартин. — Пора приступать к опросу свидетелей.
И первый идет через улицу к толпе.
— Эй, Марти, — окликает его сзади Гольдберг. — Ты полегче, ладно?
Крамер как раз это же хотел ему сказать. Не время и не место демонстрировать миру ирландское геройство. Ему так и видится, что вот сейчас Мартин выхватит у верзилы с серьгой красный раструб и примется запихивать ему в глотку на глазах у всех обитателей района Эдгара По.
Мартин, Гольдберг и Крамер были уже на середине мостовой, когда демонстрантов и зрителей вдруг охватил религиозный экстаз. Теперь шум поднялся нешуточный. Красавчик орет в громкоговоритель. Оператор крутит туда-сюда электронным хоботом телекамеры. Потому что на сцене неизвестно откуда возник рослый мужчина в черном костюме, крахмальном воротничке и при черном в белую полосу галстуке. И с ним — маленькая чернокожая женщина в темном, из какого-то блестящего материала вроде атласа или сатина, платье. Это — Преподобный Бэкон и миссис Лэмб.
Проходя через мраморный холл, Шерман в открытую дверь библиотеки увидел Джуди. Она сидела в высоком кресле, на коленях — раскрытый журнал, и смотрела телевизор. На звук его шагов она повернула голову. Что выражал этот взгляд? Удивление, но не тепло. Будь в ее взгляде хоть капля тепла, он бы вошел и… и все рассказал ей! Да? И что же именно? Ну… по крайней мере, об этой кошмарной неприятности на работе и как разговаривал с ним Арнольд Парч, а особенно — как смотрел. Да и другие тоже! Словно… нет, лучше не пытаться выразить словами, что они, вероятно, о нем думали… Из-за его отсутствия сорвалась вся операция с золотым займом. И остальное тоже рассказать? Она уже, наверно, прочла в газете про спортивный «мерседес»… и про номер с буквами RF… Но тепла не было ни намека. Только удивление. Шесть часов. Так рано он не возвращался уже невесть как давно… Ее худое, грустное лицо в короне легких каштановых волос выразило одно только удивление.
Но он все равно направился к ней. Он войдет в библиотеку, сядет во второе кресло и будет тоже смотреть телевизор. Об этом между ними без слов достигнуто согласие. Они могут сидеть вместе в библиотеке, читать, смотреть телевизор. И таким образом, не разговаривая, создавать ледяную имитацию семейной жизни — хотя бы ради Кэмпбелл.
— Папа!
Шерман обернулся. Из двери, ведущей в кухню, к нему бежит Кэмпбелл. Личико ее сияет. У него сжалось сердце.
— Здравствуй, малютка.
Он взял ее за подмышки, оторвал от пола, обнял, прижал к груди. Она обвила ручками его шею, а ножками обхватила вокруг пояса. И сказала:
— Папа! Угадай, кого я слепила!
— Кого?
— Зайчика!
— Правда? Настоящего зайчика?
— Сейчас я тебе покажу. — Она стала сползать из его объятий на пол.
— Сейчас покажешь?
Ему не хотелось идти смотреть ее зайчика, не до того сейчас, но обязанность проявлять к ребенку горячее родительское участие была сильнее его. Он отпустил Кэмпбелл.
— Идем! — Она взяла его за руку и потянула с такой силой, что он не устоял.
— Эй, куда?
— Пошли! Он на кухне!
Она поволокла его к двери, всей тяжестью своего тельца повиснув у него на руке. Он крепко держал ее.
— Постой! Осторожней! Упадешь!
— Идем, папа! Идем же!
Он потащился за нею, раздираемый между своими страхами и любовью к шестилетней девочке, которая очень хочет показать ему зайчика.
За дверью — короткий коридор с чуланами вдоль стен, потом кладовая, обвешанная со всех сторон шкафчиками со стеклянными дверцами, за которыми сверкает хрусталь. Тут же раковины из нержавеющей стали. Эти шкафчики с наплавками, горбыльками, средниками, карнизами… не упомнишь всей терминологии… стоили тысячи, тысячи долларов… Сколько страсти вкладывала Джуди во всякие… вещи… Какие суммы на это ушли… Доллары… Кровь из жил…
В кухне — еще шкафчики, карнизы, нержавеющая сталь, кафель, направленное освещение, морозильник, электроплита «Вулкан», все самое лучшее, что только сумела добыть Джуди в своих неусыпных изысканиях, и все — бесконечно дорогое… кровь из жил…
У плиты — Бонита.
— Здравствуйте, мистер Мак-Кой.
— Привет, Бонита.
За кухонным столом на табуретке сидит горничная Люсиль и пьет кофе.
— Ах, мистер Мак-Кой!
— Добрый вечер, Люсиль.
Действительно, тысячу лет ее не видел; тысячу лет не приходил домой так рано. Надо бы сказать ей что-нибудь, раз они так давно не виделись, но в голову ничего не приходит, кроме одного: как это все грустно. Они по заведенному порядку делают свое дело, у них и в мыслях нет, что жизнь может измениться.
— Сюда, папа, — Кэмпбелл продолжает его тянуть. Ей не нравится, что он отвлекается на разговоры с Люсиль и Бонитой.
— Кэмпбелл! — упрекает ее Бонита. — Зачем ты так тянешь папу?
Шерман улыбнулся. Он чувствует себя беспомощным. А Кэмпбелл словно не слышала.
Но вот она перестает тянуть.
— Бонита мне его испечет. Чтобы был твердый.
Шерман увидел зайчика. Он лежит на белой пластиковой столешнице. Шерман глазам своим не верит. Это удивительно хороший глиняный зайчик. Наивно вылепленный, по головка повернута чуть набок, ушки выразительно торчат, лапы оригинально не по-заячьи растопырены, форма и пропорции задних ног — ну просто безупречны! У зверька испуганный вид.
— Ах ты моя дорогая! Это ты сделала?
Очень гордо:
— Я.
— Где?
— В школе.
— Сама?
— Сама. Правда-правда.
— Кэмпбелл! Это просто замечательный зайчик! Я тобой горжусь. Ты такая талантливая!