Застенчиво:
— Я знаю.
У Шермана вдруг слезы подкатывают к горлу. Подумать только! В этом мире взяться вылепить зайчика… то есть во всей простоте душевной верить, что мир примет его с любовью, нежностью и восхищением! Его дочурка в свои шесть лет не сомневается, что мир — добрый, что мама и папа, ее папа! позаботились об этом и никогда не допустят, чтобы было иначе.
— Пойдем покажем маме, — предлагает он.
— Она уже видела.
— Ей, наверно, очень понравилось?
Застенчивым голоском:
— Да.
— Давай пойдем вместе ей покажем.
— Надо, чтобы Бонита его испекла, он тогда будет твердый.
— Но я хочу рассказать маме, как он мне понравился! — Шерман демонстративно восторженно подхватывает Кэмпбелл на руки и перебрасывает через плечо.
Девочка радостно смеется.
— Ой! Папа!
— Кэмпбелл, ты стала такая большая! Скоро уж я не смогу тебя таскать как мешок. Внимание. Всем пригнуться! Проходим в дверь.
Он несет ее, хохочущую и дрыгающую ногами, через мраморный холл в библиотеку. Джуди встревоженно подняла голову.
— Кэмпбелл, зачем ты заставляешь папу, чтобы он тебя носил? Ты уже большая девочка.
— Я его не заставляла, — с оттенком вызова.
— Мы просто играем, — говорит Шерман. — Ты видела ее зайчика? Правда замечательный?
— Да. Очень милый. — И снова отвернулась к телевизору.
— Я просто потрясен. По-моему, у нас очень талантливая дочурка.
Никакого ответа.
Шерман снимает Кэмпбелл с плеча, держит ее на обеих руках, как грудную, и так, вместе с нею, садится во второе кресло. Кэмпбелл принимается возиться у него на коленях, устраивается поудобнее, прижимается к груди. Шерман обнимает ее, и они вместе смотрят телевизор.
Передают новости. Голос диктора. Мелькают черные лица. Плакат: «Требуем немедленных мер!»
— Что они делают, папа?
— Похоже, что это демонстрация, моя хорошая. Еще один плакат: «Правосудие Вейсса — белое правосудие».
Правосудие Вейсса?
— А что такое демонстрация?
Спрашивая, она отстранилась, повернулась к нему лицом, загородив экран. Он вытягивает шею, чтобы смотреть поверх ее головы.
— Что такое демонстрация?
Он отвечает рассеянно, одним глазом глядя на экран:
— Н-ну… это… иногда, если люди на что-то рассердятся, они пишут плакаты и ходят с ними.
«СБИЛИ И УЕХАЛИ, ДА ЕЩЕ ЛГУТ НАРОДУ!»
Сбили и уехали!
— А на что они сердятся?
— Погоди минутку, миленькая.
— Нет, ты скажи, на что они сердятся, папа!
— Да на что угодно. — Шерман наклонился влево, так ему виден весь экран. Чтобы Кэмпбелл не упала, он крепко держит ее за пояс.
— Нет, ну на что?
— Подожди, сейчас посмотрим.
Кэмпбелл оглядывается на телевизор, но сразу же отворачивается снова. Там только разговаривает какой-то мужчина, черный, высокого роста, в черном пиджаке, в белой рубашке с полосатым галстуком. Рядом с ним худая негритянка в темном платье. Их окружают со всех сторон черные лица. Выглядывают ухмыляющиеся мальчишки и пялятся прямо в объектив.
— Когда такой юноша, как Генри Лэмб, — говорит мужчина, — отличник учебы, выдающийся юноша, когда этот юноша обращается в клинику с тяжелым сотрясением мозга и получает лечение по поводу перелома запястья… да.., когда его мать сообщает полиции и районной прокуратуре, что это была за машина… да… а они ничего не предпринимают, тянут…
— Папа, давай пойдем на кухню. Бонита испечет мне зайчика.
— Секунду.
— …говорят нашему народу: «Нам наплевать. Ваша молодежь, ваши отличники, ваше будущее для нас не имеют никакого значения»… да… Вот что они говорят нашему народу. Но нам не наплевать, и мы не намерены это терпеть, мы молчать не будем. Если власти не хотят действовать…
Кэмпбелл слезла с колен Шермана, ухватила его обеими руками за правое запястье и тянет.
— Ну папа же! Пошли.
Экран заполнило лицо худой черной женщины. По ее щекам текут слезы. Теперь на экране пышноволосый белый молодой человек с микрофоном у рта. Позади него целый океан черных лиц, и опять какие-то мальчишки лезут в объектив.
— …пока еще не найденный «мерседес-бенц» с регистрационным номером, начинающимся с букв RE, RF, RB или RP. И как говорит тут Преподобный Бэкон, бездействие властей несет для местных жителей смысловую нагрузку, но точно так же и эта демонстрация исполнена смысла, она красноречиво говорит властям: «Если вы не предпримете тщательного расследования, это сделаем мы сами». Роберт Корсо, прямой эфир из Бронкса, Первый телеканал.
— Папа! — Кэмпбелл тянет так сильно, что кресло начало наклоняться.
— RF? — Джуди повернулась и смотрит на Шермана. — И у нас номер начинается с RE.
Сказать ей! Прямо сейчас
— Ну, папа же! Пошли! Я хочу печь зайчика.
Лицо Джуди не выражает тревоги. Она просто удивлена совпадением; так удивлена, что даже заговорила с ним.
Вот сейчас!
— Пошли! Ну пошли же!
Надо идти обжигать зайчика.
14
Я не умею лгать
Шерман просыпается с отчаянным сердцебиением. Ему снился какой-то страшный сон. Глубокая ночь, час пьяниц перед рассветом, когда те, кто пьет и кто страдает бессонницей, вдруг открывают глаза и понимают, что сна, этого временного убежища, больше нет. Он подавляет желание взглянуть на светящиеся часы в приемнике у кровати. Зачем знать, сколько еще часов предстоит провести, лежа без сна, в попытках совладать с незнакомым противником — собственным сердцем, которое рвется из груди — туда, туда, туда, невесть куда, в Канаду?
Открытые окна выходят одно в переулок, другое на Парк авеню, в щель между краем шторы и подоконником просачивается фиолетовое свечение. Слышно, как у светофора трогается с места одинокий автомобиль. А это гудит самолет, не реактивный, а простой, с пропеллером. И вдруг мотор замолк. Сейчас они упадут на землю! Но тихий и жалобный рокот уже опять раздается в вышине над крышами Нью-Йорка. Как непривычно…