Ларри Крамер пододвинулся к Патти Скуллиери и тихо спросил:
— А эти что натворили?
Патти ответила:
— Жена держала нож у горла жертвы, пока муж ее насиловал.
— Господи Иисусе! — сорвалось у Крамера.
Патти ответила ему усталой, изверившейся усмешкой. Патти лет 28-29. Крамер иногда даже подумывал, не приударить ли за ней. До красотки, конечно, не дотягивает, но есть что-то в ее циничной манере для него привлекательное. Интересно, какая она была в колледже? Небось нервная и стервозная, такие вечно то дуются, то фыркают, и нет у них ни женственности, ни силы. Хотя, с другой стороны, у нее смуглая кожа, густые волосы как смоль, большие глаза и рот Клеопатры — все вместе складывается в его представлении в образ Испорченной Итальянской девчонки. Эти Испорченные Итальянские Девчонки в школе, господи ты боже мой! — грубые, дуры, каких свет не видывал, необразованные, невоспитанные, противные — и удивительно желанные.
Дверь в зал судебных заседаний распахнулась, и вошел пожилой мужчина с крупной, картинно закинутой, даже царственной головой. Вальяжный — вот правильное слово, во всяком случае, по Гибралтарским меркам. На нем двубортный костюм синего цвета в узкую полоску, крахмальная белая сорочка и густо-красный галстук. Тусклые волосы тусклого чернильного оттенка, явно крашеные, прилизаны назад. И две старомодные черные ниточки усов — по обе стороны от ноздрей.
Крамер с интересом посмотрел на вошедшего. Человек этот ему знаком. Он обладает большим обаянием — или, может быть, бесстрашием? И в то же время от его вида у Крамера мороз по коже. Когда-то и он был прокурорским помощником, как Крамер теперь. С тех пор прошло — фьюить! — тридцать годков, и вот он в конце своей карьеры, занимается частной практикой, представляя в суде не правоспособных и всяких бедолаг, включая категорию 18-В — тех, кто слишком беден, чтобы нанять адвоката. Только и всего. Тридцать лет — срок небольшой, пролетят, оглянуться не успеешь.
Ларри Крамер не один смотрит во все глаза на этого человека. Его приход вызвал всеобщее оживление. Самодовольно задрав обвислый, похожий на дыню, подбородок кверху и чуть на сторону, он проходит по залу гуляющей походкой старого бульвардье, словно явился из тех времен, когда вдоль Большой Магистрали еще росли деревья.
— МИСТЕР СОННЕНБЕРГ!
Старый адвокат обратил взгляд на судью. Такая горячая встреча! Он очень рад.
— Ваше дело объявили пять минут назад!
— Прошу меня извинить, ваша честь, — Сонненберг подходит к столу защиты. — Меня задержал судья Мелдник в шестьдесят второй секции.
— Какого черта вы оказались в шестьдесят второй секции, когда здесь ваше дело поставлено первым номером по вашему же ходатайству? Помнится, вы говорили, что ваш клиент должен быть с утра на работе?
— Верно, ваша честь, но меня заверили…
— Ваш клиент уже на месте.
— Я знаю.
— Он вас дожидается.
— Мне это известно, ваша честь, но я не думал, что судья Мелдник…
— Ну ладно, мистер Сонненберг. Теперь вы готовы приступить к делу?
— Да, ваша честь.
По знаку Ковитского секретарь Бруцциелли снова объявляет дело Локвуда. Чернокожий юнец Локвуд поднялся со скамьи для публики и вихляясь подошел к Сонненбергу за столом защиты. Выяснилось, что слушание имеет целью получить от обвиняемого признание в содеянном, а именно в вооруженном грабеже, и за это Окружная прокуратура готова дать ему более легкую статью, по которой полагается от двух до пяти лет заключения. Но Локвуд уперся и не идет на сделку.
Сонненбергу остается только повторить за клиентом, что они виновными себя не признают.
— Мистер Сонненберг, — говорит Ковитский, — будьте добры, подойдите к судейскому столу. И вы, мистер Торрес, тоже.
Торрес — представитель прокуратуры в деле Локвуда. Низенький, еще молодой, от силы лет тридцати, но очень толстый, и над губой — усы, какие отпускают молодые юристы и врачи, чтобы казаться старше, солиднее. Подошедшему Сонненбергу Ковитский дружеским тоном говорит:
— Вы у нас сегодня прямо похожи на Дэвида Нивена, мистер Сонненберг.
— Ну что вы, судья. Какой я Дэвид Нивен. Вильям Пауэлл — может быть. Но уж не Дэвид Нивен.
— Вильям Пауэлл? Вы себя старите, мистер Сонненберг. Разве вам столько лет? — И повернувшись к Торресу:
— Эдак мы оглянуться не успеем, как мистер Сонненберг расстанется с нами и поселится где-нибудь в Солнечном поясе <Солнечный пояс — собирательное название штатов Юга и Юго-Запада США с благоприятным климатом.> в кондоминиуме и не будет знать иных забот, как только бы поспеть с утра пораньше в торговый центр, пока идет продажа по льготным ценам. И ему уже не надо будет больше вставать ни свет ни заря, чтобы не опоздать в Бронкс к началу разбора дел в шестидесятой секции.
— Послушайте, судья, клянусь, я…
— Мистер Сонненберг, вы знакомы с мистером Торресом?
— Да, конечно.
— Ну так вот, мистер Торрес — как раз большой специалист по части кондоминиумов и утренних льгот. Он сам наполовину еврей.
— Да? — Сонненберг явно не знает, как он должен на это реагировать.
— Да. Наполовину пуэрториканец, наполовину еврей. Правильно, мистер Торрес?
Торрес улыбнулся и пожал плечами, делая вид, что его все это очень забавляет.
— Он, когда поступал в юридическую школу, придумал своей еврейской головой подать заявление на стипендию, полагающуюся национальным меньшинствам, — продолжает Ковитский. — Еврейская половина раздобыла стипендию для пуэрториканской половины! Видали? Мы ведь живем в одном мире, разве нет? Вот что значит еврейская голова!
Ковитский посмотрел на Сонненберга, подождал, пока тот улыбнется, потом обернулся и задержал взгляд на Торресе, покуда тот тоже не улыбнулся, а затем и сам одарил обоих приветливой улыбкой. С чего это он вдруг такой добрый? Крамер пригляделся к обвиняемому Локвуду. Парень стоит у стола защиты и издалека наблюдает за веселой троицей. Что, интересно, он при этом думает? Стоит, держится за край стола, грудь запала, глаза… Глаза смотрят загнанно, взгляд преследуемого в ночи. Перед ним разыгрывается спектакль: его белый защитник болтает и пересмеивается с белым судьей и с жирной белой сволочью, которая норовит его упечь.