Сонненберг и Торрес у судейского стола взирают на Ковитского снизу вверх. Теперь судья приступает к работе.
— Что вы ему предложили, мистер Торрес?
— От двух до шести, судья.
— А что говорит ваш клиент, мистер Сонненберг?
— Он не согласен, судья. Я разговаривал с ним на той неделе, разговаривал сегодня утром. Он хочет суда присяжных.
— Почему? — спрашивает Ковитский. — Вы объяснили ему, что он бы через год получил право выхода на работу? Сделка для него выгодная.
— Дело в том, — отвечает мистер Сонненберг, — что мой клиент, мистер Торрес вот знает, уже имел один условный приговор как малолетний преступник По такому же обвинению — за вооруженный грабеж. Если он теперь признает себя виновным, то должен будет отсидеть оба срока, и старый, и новый.
— Ах так. Сколько же он хочет?
— Он хочет от полутора до четырех с половиной, с поглощением первого срока.
— Что вы скажете, мистер Торрес?
Молодой помощник прокурора набирает в грудь воздуха, опускает глаза и энергично трясет головой.
— На это я не могу согласиться, судья. Речь идет о вооруженном грабеже.
— Так-то оно так, — говорит Ковитский. — Но разве револьвер держал он?
— Нет, — отвечает Торрес.
Ковитский поднимает голову и смотрит на Локвуда.
— Он не похож на отпетого негодяя, — говорит он Торресу. — На кого он похож, так это на желторотого младенца. Я вижу здесь таких желторотых каждый божий день. Они легко попадают под чужое влияние. Они живут среди подонков и кончают тем, что совершают какую-нибудь глупость. Что он собой представляет, мистер Сонненберг?
— В общем, как раз то, что вы и сказали, судья, — отвечает Сонненберг. — Идет у других на поводу. Не семи пядей во лбу, но и не заядлый преступник. Так я считаю.
Этот разбор характера предназначен для ушей Торреса, чтобы он в конце концов сдался и предложил Локвуду срок от года с четвертью до четырех и фактически предал забвению предыдущий условный приговор.
— Это невозможно, судья, — стоит на своем Торрес. — На это я пойти не могу. От двух до шести — мой предел. Да у нас в конторе…
— Может быть, позвоним Фрэнку? — предлагает Ковитский.
— Судья, это бесполезно. Речь идет о вооруженном грабеже! Наставлял револьвер на пострадавшего, может, и не он, но только потому, что обеими руками рылся в это время у того в карманах. Шестидесятидевятилетний старик, перенесший инсульт. Еле ходит — вот так.
Торрес, подтягивая ногу, ковыляет вдоль судейского помоста, показывая, как ходит старик, перенесший инсульт.
Ковитский ухмыляется.
— Вот опять в нем сказывается еврейская кровь. К мистеру Торресу попали хромосомы Теда Льюиса, а он об этом и не подозревает.
— Разве Тед Льюис был еврей? — удивляется Сонненберг.
— Почему бы ему и не быть евреем? Он ведь комедиант, верно? Ну, хорошо, мистер Торрес, достаточно, успокойтесь.
Торрес возвращается к судейскому столу.
— Пострадавший мистер Борсалино заявляет, что получил перелом ребра. Мы даже не включили это в обвинительный протокол, потому что старик не обратился к врачу насчет ребра. Нет. От двух до шести, тут и спорить не о чем.
Ковитский задумался.
— Вы это объяснили клиенту? — спрашивает он у Сонненберга.
— Разумеется, — Сонненберг пожимает плечами и кривит рот, показывая, как он осуждает упрямство Локвуда. — Он хочет испытать свой шанс в суде присяжных.
— Свой шанс? Но ведь он подписал признание.
Сонненберг опять скривил рот и вздернул брови.
— Вот что, — говорит Ковитский. — Дайте-ка мне потолковать с ним.
Сонненберг возводит глаза к небу, как бы говоря: «Сделайте милость. Желаю удачи».
Ковитский второй раз обращает взгляд на Локвуда и, выпятив подбородок, зовет:
— Подойди сюда, сынок.
Парень не двигается с места, он не уверен, что приглашение относится к нему. И тогда Ковитский изображает на лице улыбку, благодушную, терпеливую улыбку старшего и подзывает его к себе жестом.
— Подойди, подойди сюда, сынок, я хочу с тобой поговорить.
Юный Локвуд нерешительно делает первый шаг, второй и так, медленно, настороженно приближается к судейскому столу. Стоя между Сонненбергом и Торресом, он снизу взглядывает на судью. Взгляд его бессмыслен, глаза пусты. Ковитский смотрит на него и словно бы видит перед собой ночью окна пустого дома, в котором погашены все огни.
— Сынок, — говорит Ковитский. — Мне кажется, ты неплохой парень. Просто даже хороший парень. И я хочу, чтобы ты не закрывал себе дорогу. Я дам тебе шанс. Но только ты сам не закрывай себе дорогу.
Вид у судьи такой многозначительный, как будто он сейчас скажет ему что-то такое важное, чего тот еще в жизни не слышал,
— Сынок, — произносит судья, — хрена ли ты ввязался в эти несчастные грабежи?
Локвуд шевельнул губами, но сдержался и так ничего и не ответил, может быть, опасаясь подвоха.
— А что мать говорит? Ты ведь с матерью живешь?
Локвуд кивнул.
— Что мать говорит? Она тебя хоть когда лупила по голове?
— Не-а.
Глаза у Локвуда затуманились. Ковитский счел это добрым знаком.
— Скажи мне, сынок, у тебя есть работа?
Локвуд кивает.
— Кем ты работаешь?
— Охранником.
— Охранником? — повторяет судья, словно прикидывая, что означает этот ответ для судеб общества. Но потом, как видно, решает не уклоняться от темы. — Вот видишь? — говорит он. — У тебя есть работа, есть дом, ты молодой парень, собой видный и толковый. Много чего можно сказать в твою пользу. Не у каждого есть столько всего. Но имеется одна проблема, с которой необходимо разобраться: ТЫ ВВЯЗАЛСЯ В ЭТИ НЕСЧАСТНЫЕ ГРАБЕЖИ! Так вот, Окружная прокуратура предлагает тебе от двух до шести лет. Если ты примешь это предложение и будешь хорошо себя вести, тогда, оглянуться не успеешь, уже все это будет у тебя позади, а ты еще совсем молодой, и перед тобой — вся жизнь. Но если ты попадешь на суд присяжных и тебе вынесут обвинительный вердикт, ты получишь от восьми до двадцати пяти. Подумай об этом. Тебе сделали хорошее предложение.