Костры Эдема [= Горящий Эдем]

– Съест мою хихио? – Я задумалась над возможным значением этого гавайского слова, но ни одно из них не показалось мне привлекательным.

– Твою блуждающую душу, – последовал ответ. – Душа становится хихио, когда покидает кино… тело. Если Пауна-эва убил вашего друга-кахуну, там будет его лапу.

– Лапу?

– Его дух.

– Значит, в Милу мы можем встретить хихио, или души живых, и лапу, или души мертвых? – спросила я.

– Да. Если вы выведете их, хихио вернутся в свои тела, а лапу отправятся туда, куда отправляются души хаоле после смерти.

– Куда? – спросил мистер Клеменс.

Женщина в первый раз улыбнулась.

– Почему ты меня спрашиваешь? Ты же хаоле, а не я.

Мистер Клеменс хотел спросить еще что-то, но тут женщина вручила ему моток и пустой кокосовый орех.

– В этот орех вы спрячете души хаоле.

Мы с сомнением посмотрели на орех, но промолчали.

– Привяжите лиану хорошенько, – сказала женщина. – Это ваш единственный путь назад.

Мистер Клеменс приблизился к расщелине, и я, все еще стыдясь своей наготы, присоединилась к нему.

– А к чему ее привязать? – спросила я. – До деревьев она не достанет. Может быть, к одному из камней?

Мистер Клеменс хотел что-то сказать, но тут мы уловили едва заметное движение воздуха и повернулись. Молодая женщина исчезла. В десяти ярдах от нас стоя спали привязанные лошади. За ними к океану уходили бесконечные лавовые утесы.

Сохрани мы в тот момент хоть крупицу здравого смысла, нам следовало бы немедленно одеться и ехать прочь. До заката мы могли бы достичь Коны и сообщить властям обо всем случившемся. Они послали бы людей за телом преподобного Хеймарка.

Но здравого смысла у нас не осталось. Мы стояли обнаженные посреди лавового амфитеатра и готовились к спуску в языческое Царство мертвых.

Мы подошли к расщелине, и мистер Клеменс привязал лиану к одному из камней. С ловкостью, выработанной долгим опытом, он навязал на конце ее несколько узлов, позволяющих держаться. Осталось ярдов пятнадцать свободной длины.

– Мисс Стюарт. – Он повернулся ко мне. – Я все еще считаю, что могу пойти один.

– Ерунда. Вы же слышали – должны спуститься мужчина и женщина.

Мы посмотрели друг на друга и молча согласились с тем, что у безумия свои законы, которые лучше не нарушать.

Мистер Клеменс взял свободный конец лианы, но замешкался, не решаясь набросить его мне на плечи. Я догадалась, какие противоречивые чувства его обуревают, и сама обвязала веревкой грудь и плечи. Мистер Клеменс, покраснев, все же решился покрепче затянуть узел.

Чтобы рассеять напряженное молчание, я сказала:

– Мистер Клеменс, я думаю, насколько права пословица «Одежда делает человека».

– То есть?

– Люди без одежды вряд ли могут рассчитывать на влияние в обществе.

После секундного молчания громкий смех моего спутника заглушил шум прибоя.

– Тише, – сказала я, – или вы разбудите Пауна-эву.

– Или Ку.

– Или Камапуа.

Мы продолжали улыбаться, и тут я почувствовала, как вокруг нас распространяется какая-то энергия. Может быть, это было воодушевление, подобное тому что испытывают солдаты перед битвой, но мне показалось, что в этом присутствует что-то еще.

– Мисс Стюарт, – сказал корреспондент, – это напоминает мне пожар в Сан– Франциско. На четвертом этаже горящего дома находилась женщина, и все потеряли головы и не знали, как ей помочь. Все, кроме меня, – я заметил привязанную рядом лошадь, мгновенно отвязал ее и бросил веревку той женщине, а потом крикнул ей спасительный совет.

– И что же вы крикнули? – спросила я, стоя на краю расщелины.

– Я крикнул: «Прыгайте! Я вас поймаю!»

Мы постояли еще мгновение, чувствуя, как странная энергия окружает нас подобно сиянию.

– Спускайтесь, мисс Стюарт, – тихо сказал он. – Я вас держу.

Я перешагнула край расщелины и ступила в пустоту.