Старуха ждала нас в хижине, где лежало тело преподобного Хеймарка. Я вгляделась в него, пытаясь увидеть признаки разложения, которые убедили бы меня в том, что события предыдущих часов были горячечным бредом. Однако тело миссионера осталось точно в таком же положении, что и двенадцать часов назад.
– Вы принесли его.
Тон старухи больше напоминал утверждение, чем вопрос. Я с облегчением увидела, что она уже не парит в воздухе, а сидит на плетеной циновке.
Мистер Клеменс показал ей орех.
– Хорошо, – бесстрастно сказала старуха.
Я вгляделась в ее черты, но уже не была уверена, что она и молодая женщина, встретившая нас у пещеры, – одно и то же лицо. Я вообще не была ни в чем уверена – настолько я устала.
Тут старуха ударила меня по щеке. В шоке я прижала ладонь к пылающему лицу.
– Ты не должна спать, – сказала она. – Ты должна помнить и видеть каждый свой шаг, иначе душа твоего друга-кахуны никогда не вернется в тело.
Я молча смотрела на нее.
– Давайте, я это сделаю.
Мистер Клеменс шагнул вперед, но старуха отстранила его:
– Нет, только женщина, служительница Пеле, может сделать это.
– Но я не служительница Пеле! – запротестовала я. – Я христианка из Америки.
Старуха только улыбнулась и подала мне бутыль из тыквы с мутной жидкостью.
– Выпей это, – приказала она.
Я выпила и тут же почувствовала могучий приток энергии.
– Теперь начнем, – сказала старуха.
И тут дверь хижины распахнулась.
– О боже, – громко сказал мистер Клеменс.
В дверном проеме стоял гигантский кабан из царства Милу. Пасть его была приоткрыта, и из нее стекала слюна.
– Продолжайте, – коротко сказала старуха. – Он не может войти. – Протянув к кабану морщинистую руку, она воскликнула: – Камапуа, знай, что эта хаоле вахине и все ее потомки находятся под охраной Пеле! Ты не можешь их трогать.
Кабан обнажил зубы в улыбке:
– Но я могу съесть их души.
– Ты не можешь войти. Я беру эту хижину под защиту Килауэа. У тебя нет здесь власти.
Кабан гневно засопел.
– Делай все, что я скажу, – обратилась старуха ко мне. – Один неверный шаг – и душа твоего друга покинет тело навсегда.
Она запела, и ритуал начался.
Корди очнулась среди измятых пальмовых листьев. Она не падала в обморок и помнила, где она находится и что произошло. Она знала, что их поймали в ловушку и она выпрыгнула из джипа, спасаясь от падающего дерева. Она не знала только, случилось это минуту или три часа назад. Дождь еще шел, хотя и не такой сильный, но это ничего не значило – тропический ливень начинается и утихает мгновенно.
Борясь с тошнотой, Корди выбралась из вороха листьев и нащупала руками бампер джипа. Что-то мокрое и волосатое коснулось ее ноги, и она едва не вскрикнула, но потом поняла, что это крыса. Их здесь множество, и наверняка по ней пробежал не один десяток, пока она здесь валялась. Корди выросла среди помоек и привыкла к крысам, хотя терпеть их не могла.
Прежде чем встать, она нашарила сумку и обнаружила, что пистолет и фонарик целы. Нацелив их перед собой, она подошла к машине. Джип был пуст. Включенные фары освещали дорогу, но на ней никого не было. Сзади тоже никого не оказалось.
Слева послышался звук, заставивший ее отшатнуться и прицелиться в ту сторону. Звук раздался снова – слабый стон, доносящийся с цветочной клумбы. Посветив фонариком, Корди увидела, что рядом с табличками «гибискус» и «лантана» из цветов торчит босая нога.
Это оказался Пол Кукали. Рубашка и брюки куратора были изодраны в клочья. Левая сторона лица превратилась в сплошной синяк, левая рука была сломана, а на правой отсутствовал палец. Правая лодыжка была странно вывернута в сторону.
– О господи, – прошептала Корди, – вот бедняга.
Ей не очень нравился этот мужчина, но еще меньше нравилось видеть его в таком состоянии.
Куратор снова застонал. Прижав руку к его груди, Корди обнаружила, что он дышит и сердце у него бьется нормально.