Родители, высокие и светловолосые, сразу же принялись кричать на него, а брат смеялся и плакал одновременно.
Корди была уверена, что, попытайся она сейчас вылезти из лодки, акулообразная тварь налетит и утащит ее в море.
– Эй, помогите мне… – снова начала она, но семья уже уходила прочь.
Отец и мать, продолжая кричать, попеременно шлепали плачущего ребенка.
– Добро пожаловать, – сказала Корди.
Кое-как она вылезла из тесного отверстия и встала на дно – здесь глубина была по колено. Никто на нее не нападал. Она оттащила лодку на безопасные двадцать футов от воды и тяжело опустилась рядом с ней.
На левой стороне лодки виднелись две цепочки отметин от зубов. На корме пониже ватерлинии был выхвачен такой кусок, что только пластиковая внутренняя обшивка не дала лодке затонуть. Выглядело это так, будто кто-то откусил кусок от сандвича… только рот кусающего был шириной в три фута.
На Корди упала тень, и она машинально подпрыгнула, пока не поняла, что над ней стоит спасатель – молодой Адонис с глубоким загаром и мощными мышцами, выпирающими на животе над узкой полоской плавок.
– Что вы сделали с нашей лодкой? – сердито спросил он.
Корди встала и вложила в удар все оставшиеся силы. Она метила в солнечное сплетение и, очевидно, попала, так как красавец издал звук, напомнивший ей разорванный зубами акулы матрас, и осел на песок.
– Где вы шляетесь, когда вы нужны?
Она достала из лодки сумку и с облегчением убедилась, что вода не попала на дневник.
Чуть пошатываясь, она направилась к бару под пальмами.
Бармен, толстый гаваец примерно ее лет, улыбнулся ей, облокотись на стойку.
– Привет, Эрни. Сделай-ка четыре «Пламени Пеле». Можно двойных. Давай-давай, не робей. Приказ мистера Трамбо. И чего-нибудь себе.
Когда напитки принесли, Корди отпила большой глоток, открыла дневник тети Киддер и погрузилась в чтение.
Глава 17
О Камапуаа, великий кабан морей!
Дыбом щетина встает на спине твоей!
О зверь, великая рыба, что бродит в морях!
О юный бог, который приносит страх!
18 июня 1866 г., безымянная деревня на берегу Коны
Хотя дождь кончился, казалось безумием покидать сухую и освещенную хижину по совету раненого туземного юноши, настаивающего, что безобидные птицы – братья и шпионы демона Пауна-эвы. Тем не менее мы пошли.
Перед уходом разгорелся спор между преподобным Хеймарком и мистером Клеменсом. Первый называл слова юноши чепухой, языческим суеверием, в то время как корреспондент настаивал на том, что половина случившегося с нами за эту ночь может показаться языческим суеверием. Наконец оба мужчины повернулись ко мне.
– Мисс Стюарт, не могли бы вы вернуть этого… литератора к реальности? – запальчиво спросил преподобный Хеймарк.
Мистер Клеменс, фыркнув, сказал:
– Если у нас демократия – вы ведь верите в демократию, святой отец? – значит, вам принадлежит решающий голос. Рассудите нас, мисс Стюарт.
Я задумалась. Халеману смотрел на меня испуганными глазами. Наконец я сказала:
– Нам лучше идти. И как можно быстрее.
– Но мисс Стюарт, глупо думать… – начал преподобный, лицо которого казалось еще краснее в мерцании свечей.
– Я голосую за то, чтобы уйти, – прервала я его протесты, – не из-за страха перед какими-то призраками, а из-за того, что у нас на руках раненый, которому необходима помощь… и из-за того, что видел мистер Клеменс. Мы находимся в святом месте язычников, вокруг которого бродят эти Идущие, явно враждебно настроенные…
Преподобный Хеймарк открыл рот, чтобы возразить.
– Мальчик говорит, что в миле отсюда есть деревня, – продолжала я. – У него там родственники, и там живет так называемая жрица Пеле, которая наверняка знакома с медициной и может ему помочь. Если я в самом деле имею решающий голос, я голосую за то, чтобы добраться до этой деревни.
– Вот-вот, – сказал мистер Клеменс.
Я нахмурилась, собираясь с мыслями:
– Я повторяю, что никого не боюсь. Тем более языческого бога, сделанного из тумана.
Мистер Клеменс хмыкнул и зажег новую сигару.
Мы отправились быстро, но без спешки. Лошади выказывали тот же страх, что и раньше, при приближении Идущих в Ночь, и мужчинам пришлось помочь мне влезть на моего обычно спокойного Лео. Мальчика мистер Клеменс усадил на седло перед собой.