— Кстати, и Тариэла надо предупредить.
— Сам ему обо всем скажешь. На рассвете рота будет здесь.
— Еще Зангиева надо предупредить.
— Ну вот, а говоришь — узкий круг.
— Этому парню — можно.
Утром Махар ожил: от предыдущей ночи остались лишь темные круги под запавшими глазами. Комбат склонился над ним и произнес шутливым тоном:
— Напугал ты нас, парень. Что это с тобой произошло? Упал, что ли?
— Ага. Оступился и… прямо на руку. Жуткая боль!
Соколов подвинул к его койке табурет, сел.
— Скажи, Махар, — тихо заговорил он, — между тобой а Прохоровым ничего серьезного не произошло? Только честно.
— Нет, — встревожился Махар, и круги под глазами стали еще темнее. — А что — он что-то говорил?
— Ты обещал ему молчать? — продолжал капитан так же тихо, но требовательней. — Я правильно понял? Говори начистоту. Дело серьезное, Махар.
— Ну-у… я не знаю, что вы имеете в виду?
— Он бегал к жене в город, а ты обещал умолчать? Только и всего. Или тебе еще что-то известно?
— Вы думаете, он ходил в город, чтобы?.. — Махар настороженно оглянулся и замолчал.
— Мне кажется, он вообще не был в городе.
— Как? А где же он был? Я с ним столкнулся у самой «каланчи». Оставалось до нее метров двести. Чего бы ради он ходил туда? Я сразу понял, что он бегал в город, и сказал ему о том. Он побледнел как стена. Думал, я его выдам, доложу начальству, либо Елизавете Христофоровне. А если он был в городе?.. Тогда зачем так испугался меня? Смотри, говорит, никому ни слова. Да! — Махар приоткрыл рот и замер на миг. — У него в руке был пистолет. «Откуда, — спросил я его, — у тебя пистолет?» Он ответил, что вроде бы нашел… Разве он вам не рассказывал?
— Нет, Махар. И видишь, сколько странного. Должен тебя предупредить. Все должно оставаться между нами. Понял? Смотри не подавай виду, будто что-то заподозрил. Ни о чем его не спрашивай. Все должно оставаться по-прежнему. Договорились?
— Понял, товарищ капитан.
Колонна была в пути.
Поднимались все выше, ближе к вершинам, заметно похолодало; мокрая одежда стала покрываться ледком. Рота Тариэла Хачури, как условились, двигалась впереди. Бойцы протаптывали в снежном насте широкую тропу, чтобы отчетливо был виден след, чтобы никто не свернул в сторону и не угодил в пропасть. Стариков и детей вели над глубокой тесниной под руки, внизу шумела река, в этом месте особенно легко можно было оступиться — тропа шла под уклон. Самых маленьких детей несли в рюкзаках.
Головной отряд неожиданно остановился, достигнув небольшой площадки. Тут дул резкий ветер, он прорывался сюда из боковой расселины. Площадка обледенела, люди скользили и падали под сильным напором ветра.
— Беритесь покрепче за руки! — скомандовал Хачури. — Цепочкой, цепочкой!
— Детей, женщин и стариков привязать друг к другу веревками, — распорядился комбат Соколов; так обычно поступают альпинисты.
Раненых переправляли на волокушах из прутьев. Их тянули, как сани, по покрывшейся твердой, как кость, коркой льда тропе.
— Осторожно!
— Еще, еще! Тяните!
— Под ноги смотри!
Особые трудности возникли с переправой скота.
— Его ведь не привяжешь, не проволокешь, как раненых, на носилках, — беспокоились бойцы.
— Метет и метет, черт, сил нет стоять.
— Ты-то что молчишь, Асхат? — Усы у Николы Николаева побелели, заиндевели.
— Становитесь по обе стороны тропы! — сообразил Тариэл. — Да за руки, за руки держитесь. А с этой стороны погоним.
Бойцы стали плотной стеной с двух сторон, образуя своеобразный коридор. Животные безропотно потянулись друг за другом цепочкой, без сутолоки.
— Ну, родимые!
— И выход нашелся.
— Голь, поди, на выдумку хитра.
К вечеру люди выбились из сил, и нужно было думать об отдыхе. Соколов полагал, что они смогут еще дотемна добраться до хижин охотников, разместить там детей, а остальных пристроить под открытым небом, но в безветренном месте. Теперь ясно было: ночевать придется в одной из углублений ущелья.
Отыскали такое углубление у подножия горного гребня, здесь нависшая скала укрывала от снега. В нем разместили детей, стариков, раненых. Многим раненым требовалась неотложная перевязка — женщины взялись помогать медикам. Разожгли костры, грели воду.
На рассвете, когда молочные тучи задвигались и стали уходить, натыкаясь на вершины, Прохоров явился к Соколовой делать перевязку.
— Погода, видать, установилась, товарищ капитан, — с подчеркнутым почтением обратился к комбату Прохоров после перевязки.