— Ага, вы и тут успели, — снова сник Татарханов. — Ни с какой стороны к вам не подкопаешься.
— К сожалению, и я не безгрешен, — не согласился с ним Хачури. — До сих пор не могу простить себе, что не хватило в свое время духу, чтобы защитить Таню Семенюк, первую учительницу моих детей. И пришлось ей пострадать в местах, как говорится, не столь отдаленных, пока все не прояснилось. А с вами… С вами — другое дело. Тут я себя ругаю за то, что так долго не мог вывести вас на чистую воду как пособника оккупантов.
Азамат переступал с ноги на ногу, косился на дверь спальни, но не уходил: что-то его сдерживало. Может, вспомнил слова дяди своего, Амирхана, которые тот высказал во время их последней встречи в саду госпиталя: «Если хочешь спастись и не попасть в лапы ваших спецорганов, бежим отсюда со мной!» И ему, дураку, надо было уцепиться за предложение дядьки. Он же его не послушался, все надеялся, что никто не узнает о его сотрудничестве с немцами. А теперь уже не выкрутишься…
— Да, да, — кивнул Азамат Рамазанович. — Я сейчас. Переоденусь — и все…
Татарханов вяло направился в свою маленькую комнату, опустив голову.
— Да, да… я сейчас, сейчас… — как бы самому себе твердил он.
Тариэл Автандилович вытер лоб носовым платком, бросил беглый взгляд на скромно обставленную комнату, в которой не чувствовалось женской руки.
В тягостном ожидании невольно рассматривали комнату и оперативники. Прорвавшиеся в окна яркие солнечные лучи высветили матовый налет пыли на старом комоде.
В соседней комнате резко и сухо прозвучал выстрел.
Хачури бросился в комнату Азамата. Татарханов лежал на полу. Лицо его было залито кровью. Он выстрелил себе в висок, и пуля вылетела через глаз. В правой руке его был зажат кольт.
Махар Зангиев подъехал на «Волге» к райкому партии и сияющий вошел в кабинет Соколова.
— Ну что? — спросил Виктор Алексеевич, хотя по лицу того понял, что пришел водитель с приятной вестью.
— Сын, Виктор Алексеевич! Сын! — Махар вдруг смутился: радость переполняла его сердце, и он слишком расшумелся в кабинете первого секретаря райкома партии.
Соколов поднялся, крепко пожал руку Зангиева.
— Поздравляю от всей души, Махар! Представляешь, Карл, — обратился Виктор Алексеевич к Карстену, который был тут же. — У него две дочери, а теперь еще и сын. Две няньки, а вот и парень явился, продолжатель рода. Ну, как назовете?
— Он с именем родился, Виктор Алексеевич. — Легкая печаль тенью легла на смуглое лицо Махара. — Асхат.
— Очень верно, — одобрил Соколов. — Пусть растет крепким, здоровым и таким же смелым, как его дядя-герой!
Машина едва отъехала от здания райкома партии, направляясь к дому Соколова, как Виктор Алексеевич попросил Зангиева остановиться. «Волга» прижалась к бордюру и стала. Соколов вышел.
Карл Карстен увидел группу женщин, продающих цветы, и тоже вышел из машины. Прихрамывая, направился вслед аа другом. Внимание Соколова привлекла старушка, продающая красивые красные гладиолусы. Виктор Алексеевич взял все. Старушка стеснялась было брать деньги с первого секретаря райкома партии, но он сунул деньги в карман ее фартука.
Вскоре «Волга» подкатила к зданию роддома. На этот раз из машины Соколов и Карл Карстен вышли одновременно. Они поднялись по ступенькам.
Дежурная вышла им навстречу. И встретила приветливо:
— Здравствуйте, Виктор Алексеевич!
— Здравствуйте, Вера Николаевна! — улыбнулся ей Соколов; пожилая женщина долгие годы проработала в больнице вместе с его матерью.
— А вы к кому, Виктор Алексеевич?
— Передайте цветы Заире Зангиевой, — попросил он. — И скажите, что ее от всего сердца поздравляет знаменитый германский альпинист Карл Карстен. И я, естественно. Желаем ей большого счастья. Здоровья ей и малышу Асхату!
«Волга» быстро набрала скорость на гладкой асфальтированной дороге и, несмотря на подъем, легко взбиралась по серпантину наверх. Погода стояла солнечная, как и всю неделю. В открытые окна машины врывался ветер и теребил волосы мужчин. Сын Соколова Алексей и Генрих быстро сдружились; они сидели рядом с Виктором Алексеевичем на заднем сиденье и перебрасывались короткими фразами — то по-русски, то по-немецки.
— Виктор, почитай Лермонтова, — попросил Карл Карстен. — Чудо поэт. И ты его читаешь прочувствованно.
Виктор Алексеевич улыбнулся, смущенный и тронутый похвалой, и начал: