— И в наших краях бывал? — перебил старик.
— Бывал.
— Ты сын того комиссара?
— Сын. — Как-то тревожно и радостно сделалось на душе Виктора: помнят отца аж вон где!
— Нет, не подвели меня глаза! — просиял Мишо. — А я волновался. Заговорю, думаю, да вдруг не так. Вот и не торопился. Мы ведь ничего не знали — ни о комиссаре, ни о командире. Ни имени, ни фамилии нам они не оставили. А их здесь, в Ларисе, вспоминают горцы. Своими спасителями считают. А кого по имени помянуть, не знают, Вот и говорим обо всех разом: дай-то бог счастья нашим славным красноармейцам!
— Отличный выход! — одобрил Виктор. — Так оно и есть!
— Расскажи, сынок, как отец? Где он теперь?
— Отца убили в двадцать девятом. Десять лет назад.
— Кто посмел?
— Враги Советской власти, отец…
— Да, сынок, дорогой ценой достается нам новая жизнь. Каких людей теряем. Очень ты меня огорчил.
— А командир полка Тимофеев — здесь, на юге, — заметил Виктор. — Стал генералом.
— Недолго тут германцы шастали, — припомнил старик, чтобы и о заслугах Тимофеева поговорить. — Быстро прогнали оккупантов. Молодой командир, но с божьей искрой в голове. Вот еще о чем хочу спросить. Отец твой парнишку в двадцать втором году взял с собой. Усыновил его вроде бы, взялся поставить сироту на ноги. Где он? Что с ним?
— Тариэл Хачури у нас в Тереке. Начальником отделения милиции служит.
— Чудеса! Комиссар сделал из него настоящего человека! Ай да пострел! Худенький, остроплечий мальчишка… Начальник милиции!
Утром, чуть свет, двор старика Мишо заполнили горцы. Мужчины молча подходили к Виктору и почтительно пожимали ему руку. Потом отходили в сторону, давая возможность подойти и пожать руку другим.
— Добро горцы никогда не забывают, — сказал Мишо.
Заговорили и другие:
— Человеческое сердце — что вода в миске: и в одну, и в другую сторону может склоняться.
— Услужил другому — себе услужил.
— Кто-то до неба лестницу ищет, а кто — до сердца людей.
— Куда дойдет длинная речь, туда дойдет и короткое слово, — как бы подытожил короткий разговор старик Мишо.
Расходились горцы один за другим, не спеша. Решено было провести вечером встречу в сельсовете: пусть сын комиссара расскажет о своем отце. Виктор в отчаянии взялся за голову: а что он знает о своем отце? Всегда был занятой, никогда ничего не рассказывал о своих боевых походах ни ему, сыну, ни матери. Скажи об этом людям — не поверят. Может быть, рассказать о строительстве комбината? Для этого, собственно, и направил туда отца сам Орджоникидзе. Основные корпуса и многие строительные объекты были сданы еще при отце. И о Василии Сергеевиче Тимофееве можно будет поведать. Даже то немногое, что знает о нем Виктор, наверняка будет воспринято людьми с интересом.
После завтрака, состоящего из горячего ароматного молока и лепешек с овечьим сыром и таким же ароматным сливочным маслом, старик Мишо вдруг распорядился:
— Ну-ка, гость наш хороший, ступай вниз. — Он указал Карлу на крутые порожки, по которым предстояло тому спуститься с веранды во двор.
Карстен вспомнил, с каким трудом поднимался он наверх с помощью Виктора, удивился:
— Один?
— Один, один, — лукаво ответил старик.
Карл, недолго поколебавшись, взялся за перила левой рукой, сделал нерешительный шаг.
— Смелей-смелей! — командовал Мишо. — И тверже наступай. Да не держись ты за перила.
Карл осмелел, отпустил перила и пошел уверенней, уже внизу удивленно вскрикнул:
— Не болит! Не болит! — Он смотрел то на ногу, те на стоящего на веранде старика. — Зажила?! — Ему все не верилось. — Виктор, я смогу идти! Не болит, понимаешь? Ай да доктор! Волшебник. Сегодня я родился во второй раз. Запомню этот день. Третьего октября тридцать девятого года. Мой крестный отец — Мишо из Ларисы. Волшебник! Вот спасибо! На всю жизнь — спасибо!
Старик был доволен: покачивал головой и раздувал пушистые белые усы в усмешке.
— Еще день полечим, — сказал Мишо, — закрепим сделанное. С другой стороны — в сельсовете назначена встреча. — Мишо передал Карстену две пары домотканых шерстяных носок и настрого наказал: — Одну пару надевай сейчас, другую — держи на смену. Помни — без них теперь тебе нельзя.
— Ваше слово, отец, закон, — ответил ему Карл.
Немного погодя он признался Виктору:
— Сон приснился, представляешь. Будто поднимались мы на Эльбрус. Добрались до самой макушки и вдруг… Я оступился на скользком гребне. И полетел вниз. Проснулся — весь в поту. Сердце стучит. Ты знаешь, о чем я подумал: а что, если бы это случилось на вершине?