— Что такое ты говоришь? — Мадина привстала. — Что ты надумал, Амирхан? — Косынка сдвинулась к затылку, обнажая поседевшие волосы.
— Ничего особенного. Все поставим на место — вот и все, — улыбнулся деверь. — Буду жить у себя на родине. Хватит, поскитался. Надеюсь, заслужил такое право? — Говорил он как будто шутливо, но глаза оставались злыми.
— Не поняла. Ничего не поняла. Объясни толком.
— Что же мне тебе объяснять? — вымолвил он, и племянника подключил в разговор, чтобы на этот счет выведать и его мнение. — Думаю, и так ясно. Верно, Азамат?
Племянник тоже не все понял и только пожал плечами и опустил глаза: он не знал, как быть, как вести себя в такой ситуации. Толстая сумка дядьки и его вещмешок, из вылинявшей парусины лежали на полу рядом, точно для контраста: уходящего и наступающего времени; сравнение такое воспринималось им с волнением. Появление Амирхана вроде бы удерживало его от опрометчивого поступка, который мог бы совершить он, отправившись в горы. Азамат понял, как неукротимо попадает под влияние дядьки, как жадно ловит его слова — боялся его и в то же время на него почему-то надеялся.
— Что ясно? Что? — настаивала Мадина. — Договаривай.
— Милая напуганная женщина, вот что я скажу тебе, — возвышенно добавил Амирхан. — Перво-наперво тебе нужно успокоиться. Все, невестушка, конец твоим бедам, — с подъемом продолжал он. — Солнце поднимается на востоке, а садится на западе — таков закон природы. Следовательно, ни мне, ни кому другому нельзя нарушить привычный путь небесного светила. Точно так и наша людская жизнь — нарушать ее нельзя. Никому! Веками по кирпичику складывали материальные ценности, — туманно и таинственно рассуждал он, нагоняя страх на сноху. — И всему этому решили положить конец эти голодранцы. Рано или поздно, а безобразию должен был наступить конец. Так я говорю, племянник?
— Послушай, Амирхан! — оборвала его Мадина. — Я малограмотная женщина, не понимаю, о чем ты говоришь. Но чувствую, не с добром ты пришел.
— Ну вот, высказалась, невестка!
— Ты говорил, что за него, за Азамата, беспокоился, — заторопилась Мадина, боясь, что деверь не даст ей выговориться. — Верно, один он, продолжатель рода Татархановых. Беречь его надо…
— Именно так и будет! Говорил и все для этого сделаю! — жарко пообещал Амирхан. — И явился, Мадина, не как в тот год, крадучись. Хозяином!
— Хозяином? — опешила она. — Выходит, ты с ними? С немцами…
— Слава аллаху! — воскликнул Амирхан. — Наконец уразумела.
— Уразумела, уразумела, — закачала Мадина головой в горести. — Неужто все сызнова? Неужто прежних бед мало? Зачем ты явился? Скажи, что тебе нужно от нас? — Глаза ее покраснели, набухли от слез.
— Успокойся, что же это ты! — Амирхан был искренне удивлен, что ему оказан такой прием. — Другая бы радовалась. День наконец сменил ночь.
— Прошу тебя — уходи. Сюда могут прийти. — Мадина покосилась на вещмешок с сожалением и тоской: только теперь она поняла, что натворила, задерживая сына дома. — Увидят тебя… Ну как тебя уговорить. Азамата ждут. И сюда могут прийти. И так к нам… Смотрят на нас… Иди, сынок. Сейчас хватятся товарищи. Чего же ты мешкаешь! О, всевышний, что я наделала! — Она разрыдалась: — Пропади все пропадом! Прокляли нас, прокляли!
— Перестань, Мадина. Все кругом перекрыто. Ну-ка, Азамат, дай-ка матери воды. — Амирхан взял женщину за плечи: — Кого это ты ждешь? Никто сюда не явится. А если и явится, — подчеркнул он с особой значимостью, — то только свои. А ты, — бросил племяннику насмешливо, когда он пришел с кружкой, — можешь убрать вещмешок…
— Э-э! — махнул Азамат обреченно рукой. — Всю жизнь мы по каждому поводу… Боимся, ждем, как провинившиеся. Когда и нас…
Мадина сделала глотка два и продолжала беспомощно, безнадежно сокрушаться, посматривая перед собой безумными глазами: