— Наивная. Ну что с того? Вы решили только сейчас сообщить, что началась война? — усмехнулся Азамат, воспринимая поступок сестры с сочувствием. — Радио и газеты объявили еще двадцать второго июня прошлого года.
— Ты так ничего и не понял! Мы посчитали количество машин, какая у немцев техника. И все это сообщили нашим.
— По-твоему, они не смогли бы этого сделать сами? Только на ваши сведения и рассчитывали!
— Когда бы успели? — жарко доказывала Чабахан. — Бойцы наши вон где находятся, а колонна — только-только подымалась наверх. Наши вообще не знали, что немцы движутся с этой стороны.
— По-твоему, там, в горах, спят? Им на ваши сведения наплевать. А вас могли схватить немцы. И повесили бы на месте, чтобы не совали нос куда не следует.
— Трусливый осел, говорят горцы, с обрыва свалился, — заявила Чабахан насмешливо.
— А может быть, твоя Заира получила указания? — осенило вдруг Азамата.
— Никаких указаний она не получала. Мы сами решили…
— Ты-то откуда знаешь?
— Всегда ты так. Что бы я ни сделала — тебе не нравится.
— Не суй свой нос туда, куда не надо!
— Дай задание… Увидишь, на что я способна.
— Получишь сейчас у меня шлепка по одному месту. Чтоб сидела дома!
Чабахан шагнула в темноту за дверью и оттуда бросила:
— Ничего, посмотрим…
В комнате сделалось тихо, в окно падали матовые лучи луны.
Азамат только сейчас обратил внимание на то, что спал не раздеваясь, в рубашке и брюках. Он встал и направился на кухню. Погремел посудой, отыскивая в темноте, что оставила для него мать на ужин. Приподняв полотенце, которым были укрыты тарелки, он расхотел, однако, есть. Вернулся и лег, по-прежнему не раздеваясь.
Лежал с открытыми глазами.
Не спала и Мадина. Она слышала, когда встала с кровати дочь, затем отправилась в сторону веранды осторожно, на цыпочках, и долго не возвращалась. Потом, когда Чабахан вернулась и легла в свою постель, донесся шум из кухни — встал сын, проголодался, видать, лег спать не ужиная, и Мадина пожалела, что круто обошлась с сыном, а он, пожалуй, и не виноват.
Все в доме потеряли покой с появлением деверя — свалился им на голову хуже фашистской чумы. Мадина никак не могла освободиться от тревожной мысли. Сердце замирало от страха: что же будет? Как и чем можно помешать Амирхану? К кому обратиться, пожаловаться? Кто поможет?
Однако под лежачий камень вода не течет. Она решительно встала, направилась во двор, убежденная в том, что все спят. У ступенек крыльца нашла старые поношенные башмаки — обулась. Открыла ворота, а затем пошла в сарай к привязанному в глубине бычку.
— Что ты собралась делать?
Мадина вздрогнула. Следом за ней шла Чабахан.
— Отвяжу и пусть идет на все четыре стороны.
— Зачем? Ты хочешь, чтобы он достался…
— Утром увидят соседи. Что скажут? Откуда у нас бычок?
— Ну и что? Пусть видят. Кого ты боишься? Немцев?
— Неужто и ты…
— Не надо, мама. Ты ничего не бойся.
— Прекрати! Брат и тебя погубит.
— А как ты хотела? Сидеть сложа руки? Нет! Не буду! Хватит.
— Глупая. Вы что же, с ума посходили? Или я… Да-да, наверно, я сошла с ума…
— Ну что ты? Что ты, на самом деле. Все будет хорошо, вот увидишь. Не надо. Как будто хоронишь нас.
— О, всевышний! Если ты есть, возьми мою душу. Не мучь, нет больше сил.
Конрад Эбнер склонился над папкой, перевернул страницу, другую, задумался. Дел немало: уже в первые дня пребывания на посту уполномоченного Терека он столкнулся с разного рода проблемами — в управлении городом и окружающими селами, в налаживании трудовой жизни местного населения, которое под разным предлогом увиливало от работы. Не очень покладистыми показались туземцы Конраду, не заметил в них простодушной доверчивости; он чувствовал, как тает его терпение, и наивным казался самому себе, когда пытался разговаривать с горцами с подчеркнутой корректностью. Все чаще возникало желание припугнуть, заставить аборигенов трудиться с четкой немецкой исполнительностью. Для дипломатических увещеваний времени не хватало: нужно было решать продовольственные вопросы — кормить армию. Но как он выяснил позже, горцы заранее угнали скот в горы.
До поздней ночи задерживался Конрад в комендатуре, да и перебравшись в свои апартаменты, он долго не ложился спать, ходил по комнате, раздумывал. В такие минуты вспоминалась армейская жизнь, и он жалел, что согласился стать уполномоченным. Командовать полком было проще, хотя и менее безопасно.