— И что за предатель объявился у нас в городе? Какой-то Таран…
— Уж не Татарханов ли? — неожиданно обронил Тарная.
Виктор даже приостановился.
— Ты, как моя мать, — заметил он. — Она если кого-нибудь возненавидит, то навсегда.
— Это не совсем так, — спокойно возразил Тариэл. — Ни я, ни мать твоя против Мадины и Чабахан никогда зла не имели. Что касается Азамата, тут дело сложнее. Сам ведь только что сказал: у отца мерзавца и дети не ангелы.
— Ты считаешь, что Азамат на такое способен? Неужели до такой подлости докатился?
— Не хочу брать грех на душу, — нахмурился Тариэл, будто самому неприятно было об этом говорить. — Но он трусоват, а трус как раз и способен на все. Скажу откровенно, тем более тебе. У меня не было к Азамату предвзятости. Но мало-помалу накапливалась. Стал замечать за ним такое, что напоминало мне черты его отца и дядюшки. Я ему не верю. Ты знаешь, я был убежден, что он не придет в горы. И он вот не пришел. Ты скажешь, так случилось. Бомба разорвалась, и все такое прочее… Нет, не верю. Азамат, как и Амирхан, ненавидит нас. Не тебя или меня конкретно. Всех и все! Наши порядки, строй. Да, да, не удивляйся. Его отец, Рамазан, тоже не питал к новым порядкам большой любви. Но был совсем другим. Я удивлялся, как твой отец держит на свободе Рамазана! А потом понял. Алексей Викторович тонко чувствовал психологии человека. Рамазан не был опасен. Остерегайся, сказал мне твой отец, скрытых врагов. Они-то держат нож за пазухой. Так вот, Азамат — из таких. Из скрытых врагов. Решил он вступить в партию. Для чего? По убеждению? Нет. Никогда он не отличался активностью. Не видно было его среди молодежи. Взять, например, других парней и девчонок. Живые, энергичные. Азамат никогда не участвовал в каких-нибудь общественных мероприятиях. Замкнутый, недовольный. Значит, вступает ради какой-то выгоды? Я не стал бы голосовать против него, если бы не был в том уверен. Может быть, я ошибаюсь. Но я не один присутствовал на бюро. Все-таки меня поддержали, а не его.
— В чем конкретно мы его уличили? А всегда ли были к нему справедливы? — Нет, не во всем Виктор согласен с Тариэлом. — Сам говоришь — предлагал посадить отца Азамата. А за что? Сыном кулака, бая или кем там еще был Татарханов. Вот и засело в тебе прочно — и он такой же. Мы отшатнулись от него с самого начала, вот и он стал нас избегать.
— Время нас рассудит.
— Время… А мы? Будем ждать?
Виктор доложил командиру полка Ващенко о том, что ему сообщил Карл Карстен, опустив, разумеется, подробности, которые не касались операции. Не стал говорить и о предателе.
— А у меня для тебя приятная новость, — сказал Ващенко. — Прибыл сюда медсанбат, а с ним… Кто бы ты думал?
— Мать?!
— У тебя еще есть время повидать ее.
Николая Ивановича удивило то, что Соколов опустил удрученно голову.
— Ты не рад?
— Рад, конечно. Но ей ли отправляться в самое пекло… — На самом деле Виктор хотел сказать совсем другое: знает ли мать о том, что Надя и внук не смогли выехать, оказались в оккупации?
Виктор всячески подбадривал себя как только мог, чтобы предстать перед матерью по возможности спокойным в не выдать себя. Однако ему не удалось совладать с собой до конца.
Заявившись к медикам, он молча поцеловал мать в щеку, с упреком спросил:
— Как же ты решилась сюда забраться?
— А что? Разве я такая трусливая? — Она не стала придавать значения тону сына.
— Могли послать сюда кого-нибудь и помоложе.
— Неужели я уже такая старая?
— Ты прекрасно понимаешь — о чем я!
— Я сама так решила. И молодые, и немолодые — все теперь на фронте.
— И все-таки. Ведь мы тут как на пороховой бочке.
— Ты встревожен, сынок?
— Не уводи разговор, пожалуйста.
— Вид у тебя… Я сразу заметила. Может быть, нога?
— Что нога? Нога как нога, на месте.
— Скулы торчат. Небритый.
— О внешности, мама, заботиться некогда.
— Ты, наверно, знаешь о ребенке и Надежде?
— Знаю только то, что они находились в том злополучном составе.
— И я потом узнала… Будем надеяться, сынок, что все обойдется. За эти дни я столько передумала… И решила приехать к тебе. Быть рядом с тобой. А ты… так встречаешь меня…
— Эх, мама… Золотая ты моя…
Виктора всегда удивляло и восхищало мужество матери, умение в решающую минуту владеть собой, и эта уверенность, надежность передавались и ему.
— Представляешь, Федор наш здесь. — Она посмотрела в сторону дома, где разместили раненых. — Зайди к нему, пожалуйста, если есть время.