— Ну, это уже слишком, — возмутился Давид Семенович.
Художник рассеянно посмотрел на него, однако сказал сравнительно мягко:
— Пардон. Привычка. Но я в поддувало. Там зола. Не противно.
Федя подошел к поддувалу и убедился, что незнакомец плюнул очень даже метко.
Труд возобновился. За спиной рабочего надулось ветром красное революционное знамя, и на нем возникли слова: «Все на коммунистический субботник!» Плакат был великолепен. Газетчики и Федя вместе с ними молча, с восхищенными лицами стояли перед ним. Давид Семенович непонятно к чему сказал:
— Извините…
— Ладно. Можно вешать, — пробурчал художник. — Движения мало, черт бы его побрал!
Все пошли вешать плакат; сейчас же около него собралась настоящая толпа, загудела, заволновалась.
Когда вернулись в комнату, то увидели, что художник спит на диване, подложив под голову свой обшарпанный чемоданчик. Будить его не решились.
Художник проснулся вечером, когда в комнате горели две керосиновые лампы, и вокруг них бились серые пушистые бабочки. Посмотрев на работников редакции, он сказал:
— Из Москвы пехом протопал. Устал. Однако ближе к делу, — остановил он себя. — Нил Тарасович Харченко. Художник. Как теперь говорят, из буржуйской семьи. Отец рыбку с Каспия в первопрестольную возил. Купец. Ну и рекламка у него была: «Сам ловил, сам солил, сам привез, сам продаю». С семьей я порвал. Еще до семнадцатого, в художественном училище тогда над натурой изнывал. В партии большевиков не состою. Но революцию одобряю, хочу ей служить своей кистью. Прошу взять на работу. Еще вопросы есть?
Нил Тарасович стал работать в редакции. Техника печатания губернских газет тех лет не позволяла помещать рисунки, и Нил Тарасович писал плакаты, рисовал карикатуры. Они вывешивались на рекламных щитах и тумбах; и фанерный буржуй, в которого стреляли типографские рабочие на стрельбище, тоже был нарисован им. Для газеты Нил Тарасович писал злые и хлесткие фельетоны.
И в редакции и в типографии художника полюбили — он оказался веселым, общительным и, как ни странно, несмотря на свой бас и привычку орать, на редкость стеснительным и скромным человеком.
С Федей он сошелся быстро и часто говорил ему:
— Вот вся эта заваруха кончится, поедем ко мне в Москву, покажу тебе свои портреты. Я, видишь ли, Федор, портретист. — Рассматривал Федю внимательно и добавлял: — И ты, понимаешь, ищи в себе талант. В каждом человеке какой-нибудь талант заложен.
В типографском дворе Нил Тарасович появился в неизменной своей блузе, только рукава ее были закатаны по локоть, и, конечно, свой чемоданчик принес.
— Цель тебе ясна? — спросил он Федю.
— Ясна! Рисовать медведя.
— Точно! — Нил Тарасович метко плюнул в жестяную ржавую банку. — Нравится мне твой медведь. Характер в нем чувствуется, черт бы его разодрал! Темперамент.
Художник достал серый холст, натянул его на деревянный подрамник, приготовил краски, кисти.
— Значит, так, Федор. Важна, понимаешь, поза. Видел я, как медведь лапу протягивает, когда есть просит. Характерная, тысяча дьяволов, поза. Можно его так поставить?
— Можно. Только ему чего-нибудь дать надо. А нету. Была таранка, да я ее съел.
— Съел, значит. Туда ей и дорога, таранке. — Нил Тарасович достал из чемоданчика маленький сверток. — На вот. И давай ему помаленьку. Обед мой.
В свертке были два яблока и ломоть хлеба.
— А как же вы? — неуверенно спросил Федя.
— Ха! Не хлебом единым жив человек, Федор!
Мишка-печатник сидел рядом и спокойно слушал этот разговор. Но когда появились яблоки и хлеб, он задергал носом, оживился и вдруг встал на задние лапы и протянул к Феде правую переднюю.
— Сам понял, что от него требуется! — заорал художник. — Двадцать пять тысяч водяных! За работу!
Первый сеанс продолжался около часа. Мишка-печатник позировал не очень охотно — все старался поскорее выклянчить у Феди яблоки и хлеб.
А Федя, не отрываясь, смотрел, как под волшебной кистью Нила Тарасовича появляется на холсте Мишка, точь-в-точь как в жизни и даже красивее!
Забегая вперед, нужно сказать, что еще пять дней приходил в тесный дворик Нил Тарасович, и в результате появился портрет Мишки-печатника, тот самый, который и сейчас висит в типографии, потемневший от времени, пыли и невнимания людей…
ИСТОРИЯ СО ШТЫКОМ
Уж если не везет, так не везет.
С чего все началось? Всегда ребята с их переулка играют за огородами, где раньше была свалка, а теперь холмистое поле, заросшее рыжей крапивой и лопухами, такими огромными, что в дождь под одним лопухом трем можно спрятаться. На этом поле просто замечательно играть во все игры — и в прятки, и в войну, и в соловья-разбойника. А чуть подальше — река Упа в зеленых берегах, и, когда набегаешься так, что рубаха к спине прилипает, можно искупаться. При этом ребята ныряют в мутную воду со скользких мостков, на которых женщины полощут белье. Между прочим, Федя лучше всех ныряет: он может пройти ныром аж до середины реки.