Движение проходит в толпе рабочих, всех словно ветром повернуло в сторону дяди Пети.
— Член ревкомитета Горянов, — говорит кто-то в наступившей тишине.
— Иваныч наш… — шепчут в толпе.
А дядя Петя уже идет к железной лесенке, перед ним расступаются, и видит Федя: многие рабочие опускают головы.
И вот дядя Петя уже на лестнице — опять высокий, спину распрямил, сильный, тревожный…
Тихо-тихо в цехе. Слышно дыхание людей.
— Не верю! — говорит дядя Петя. — Не верю, чтобы оружейники против революции бастовали!
Колыхнуло толпу, ропот прокатился по ней и замер. И вдруг закричали из разных концов:
— Да мы не против!
— Мы за революцию стоим!
— Они говорят, мы слухаем!
— Кто говорит? — повернулся на голос дядя Петя.
— Да вон. — Молодой парень показывает рукой на кучку людей.
Видит Федя: сбились в эту кучку разные люди, человек десять — и молодые, и пожилые, и оратор в очках с ними. Разные-то разные, а чем-то похожи друг на друга. Мордастые все какие-то.
— И что ж они говорят? — опять спрашивает дядя Петя.
Молчит толпа, переминается.
— Вот ты, подойди сюда, — подзывает дядя Петя молодого парня. — Ты что говоришь?
— Я-то?
— Ты-то.
— А что? И скажу. Мало рабочим хлеба даете. А еще народная власть…
— Ты власть нашу не хули! — срывается вдруг хриплый голос.
— На рыло его поглядите! — кричит кто-то. — Совсем помирает!
Хохочут рабочие.
— Да вы, товарищи, посмотрите, кто это! — говорит человек в кожанке. — Это ж Гаврила Птахин, сын купца Птахина, что на Сенном базаре мукой торговал.
— Верно!
— Из купеческих он!
— Небось ему хлеба не хватает!
И опять заговорил дядя Петя, и опять тихо-тихо стало в цехе.
— Что же получается, товарищи оружейники? Браты ваши кровь на фронте льют, горячую пролетарскую кровь! Они ждут от вас оружия, оно им необходимо, как воздух, как хлеб, как правда. А вы в это время слушаете брехню всяких несознательных элементов, меньшевиков, которых мы терпим-то только потому, что станком управлять могут. Вы теряете драгоценное время, а оно, может быть, решает судьбу революции!
Загудела толпа, взорвалась криками:
— Мы ж за революцию, товарищи!
— Верно!
— Для себя оружие работаем!
Видит Федя: группка тех, кто в сторонке стояли, незаметно в тень убралась и — растаяла.
Подходит к дяде Пете пожилой рабочий, говорит:
— А хлебушка, правда, Иваныч, маловато получаем.
— Не маловато, а мало вы получаете хлеба! — Дядя Петя подождал, когда утихнет толпа. — Мало у нас хлеба, мало у нас картошки, совсем нет масла. Живем мы в худых домах, детишки наши растут без детских радостей… Федя, где ты? Подойди сюда!
Расступились рабочие перед Федей. Поднял его дядя Петя на руки, поставил рядом с собой.
— Вот Федя Гаврилин, — тихо говорит дядя Петя. — Сын типографского рабочего. Мало чего доброго он в жизни видел. Только-только ему солнышко сверкнуло. Наверно, и у вас у многих ребятишки есть?
— Есть! — кричат.
— Ведомо, есть!
— Этим добром бог не обидел!
— Тяжело мы жили, друзья… — Обвел дядя Петя толпу взглядом. — Да и сейчас нам трудно. А вот дети наши по-другому жить будут. Счастливо! Для того и революция…
Тихо, как тихо в цехе! Федя слышит взволнованное дыхание людей.
Отец на лесенке:
— Так неужто, товарищи оружейники, послушаете вы всяких гадов? Неужто завтра в нашей газете мы напечатаем, что ночная смена в сборочном забастовала против своей кровной власти, против революции? Напишем: «Отказались оружейники собирать винтовки для красных отрядов…»
Не дали договорить папке — вихрь пронесся по толпе, закричали отовсюду:
— Не бей в сердце!
— Оступились малость!
— Трудом искупим!
— Две смены от станков не уйдем!
Взлетел на лесенку парень в красной рубахе, закричал:
— Да здравствует пролетарская революция!
— Ура-а-а! — покатилось по цеху.
«А-а-а!..» — эхом ответили стены, высокий задымленный потолок и ночь за окнами.
И опять на лесенке дядя Петя:
— Так что ж, друзья! Время не ждет. За работу!
— За работу! — И толпа растеклась по цеху, наполнил его гул включенных станков.
Поздно вечером Федя возвращался домой. На рекламных тумбах горели красными буквами свежие плакаты. Федя сразу узнал в них воззвание, над которым трудился Давид Семенович.
У плакатов толпились люди — читали. И Федя, чувствуя, как и радость, и гнев, и ожидание необычного закипают в нем, читал вместе со всеми: