Она все вращалась и вращалась…
Все шумел и шумел дождь…
Мыши все шуршали и шуршали в старых газетах…
И вдруг Федя увидел, что коробка «Трезвон» вовсе не коробка, а зеленый боевой корабль под парусами. И плывет корабль под названием «Трезвон» в будущем желтом море.
А за рулем корабля стоит он, Федя. Бинокль у него на груди, а сбоку пристегнут острый австрийский штык.
Высоко на мачте сидит Любка-балаболка, и у нее в руке тоже бинокль, она смотрит в него по сторонам, потом кричит вниз:
«Капитан! Враг уже рядом, по правому борту!»
И видит Федя, что на его маленький зеленый корабль «Трезвон» надвигается огромный кораблище, черный кораблище, и называется он страшно: «Кощей Бессмертный», и под названием, написанным белыми буквами, нарисованы, тоже белые, череп и кости.
Все ближе и ближе огромный кораблище.
Уже видны на борту белые генералы с золотыми погонами.
Очень много злобных генералов.
«Я боюся!» — кричит Любка-балаболка на мачте.
Но не страшны Феде враги красной революции — он выхватывает острый австрийский штык, он готов к бою.
«Ура-а!» — кричит Федя, и жарко ему становится от собственного голоса, и совсем не боится он.
Внезапно куда-то вбок шатнулся огромный кораблище «Кощей Бессмертный», желтая волна накрыла Федю, и он услышал голос дяди Пети:
— Ну и горазд же ты спать, Федор!
Федя открыл глаза.
Дождь шумел по-прежнему.
Спал на подстилке Мишка-печатник.
В желтой луже с пеной по краям медленно вращалась коробка от папирос «Трезвон», зеленая, с золотыми полосами; теперь она совсем размокла.
А перед Федей стоял дядя Петя, накрытый сырой рогожей; в руках у него был сверток.
— Боевое задание есть тебе, Федор, — сказал дядя Петя.
— Готов выполнить любое задание! — Федя уже стоял по стойке «смирно».
Дядя Петя кашлянул в темный кулак.
— Фу ты, черт, — сказал дядя Петя. — От жары в горле — Сахара. Сейчас бы молочка парного.
Федя удивился — никакой жары не было.
— Так какое задание? — спросил он.
— Понимаешь, Федор, — дядя Петя нахмурился, — второй день Давида нашего на работе нету. Опять небось слег. Один мается.
— Как один? — удивился Федя. — А Ольга?
— Какая еще Ольга? — у дяди Пети брови прыгнули на лоб.
— Ну, жена его. Он все про нее поет. — И Федя спел:
Дядя Петя усмехнулся.
— То из оперы он арию поет, Федор, один наш Давид живет. Знаю я его. Второй день не емши. Вот передашь ему пищу кой-какую. И гранки там — в завтрашний номер.
— А где же я его найду? — спросил Федя.
— Легко найдешь… Конный базар знаешь?
— Кто же его не знает!
— Прямо на Конном базаре в углу желтый кирпичный дом стоит в два этажа. Он там один, увидишь. В нем и живет Давид Семенович. Спросишь — покажут. Там его все знают. Вот тебе рогожа от дождя, вот сверток. Выполняй! — И дядя Петя крепко хлопнул Федора по плечу.
— Есть! Все исполню, дядя Петя!
Как это здорово — выполнять боевые задания! Еще несколько таких заданий — и Федя всем докажет, что он настоящий боец пролетарской революции, и тогда, может быть, его возьмут на фронт.
Улицы были пустыми и мокрыми. Редкие прохожие спешили укрыться от дождя, и были они почти все под зонтиками. Посмотришь на Киевскую, а по ней то тут то там живые черные грибы бегут. Вот смешно-то!
Иногда Феде навстречу попадалась извозчичья пролетка с поднятым верхом, и извозчик сидел на козлах, весь мокрый и, видать, злой.
Кончилась Киевская, упершись в белоколонный дом, в котором раньше жил губернатор, нырнул Федя под арку старого кремля, прошел через пустой зеленый скверик, углубился в лабиринт узких переулков и — вот она, площадь Конного базара.
Ах, Конный базар! Кто из городских мальчишек не знает тебя! Наверно, не было во всем мире места более притягательного и заманчивого.
Какая своеобычная, яркая, пахучая жизнь кипела здесь по воскресеньям!
Продавали тут лошадей и крестьяне, и помещики, и другой всякий люд. Продавали самых разных лошадей: тяжеловозов с толстыми мохнатыми ногами; кляч таких, что все ребра видны — толкни и упадет; скакунов с гибкими шеями; крестьянских лохматеньких лошадок, которые все норовят убежать домой в деревню. Посмотришь на Конный базар — и глаза разбегаются: сколько лошадей разной масти, столько живых пестрых красок.
А шум над базаром несусветный: торг идет, лошади ржут, лают собаки, которых всегда тут было великое множество. Все движется, перемешалось.