— Как звать-то тебя, вояка?
— Федей.
— Ишь ты, Федей. — Поп хитро подмигнул и продолжал: — Подсобить, что ли, тебе? Все одно без дела я. Плененный. Нож еще найдется?
Нож нашелся, и отец Парфений показал себя с новой стороны: он так быстро и виртуозно чистил картошку, что просто любо было смотреть. Два-три движения ножом и — готово. Федя одну картофелину оскребет, а поп — пяток.
Стемнело, зажгли керосиновую лампу. Эшелон все стоял. Отец Парфений перестал чистить картошку, снял высокую шапку и — Федя внутренне ахнул — принялся заплетать свои длинные волосы в косу. Это было так неожиданно и смешно, что Федя надулся пузырем, сдерживая смех, но все равно смех в нем как-то странно утробно булькал.
Еще больше стемнело, ни одного огонька не загоралось в селе. И тут тягучие, медленные удары колокола поплыли от белой церкви, которая смутно угадывалась в темноте.
Отец Парфений прислушался, посмотрел на Федю как-то чудно и сказал таинственно, шепотом:
— Еще рано…
У Феди мурашки стрельнули вдоль лопаток, и он невольно тоже шепотом спросил:
— Чиво рано?
— Восемь раз отбило, а вот когда двенадцать… Полночь…
— Что? — Федя незаметно придвинулся поближе к лампе.
— Известное дело. — Отец Парфений в лице изменился — все оно будто бы напряглось от страха. — Как двенадцать пробьет, так покойники у кладбищенских ворот на водопой собираются. Идут они, сердечные, костями гремят, все гуськом, гуськом.
Федя сжался от страха. Однако сказал, впрочем, не совсем уверенно:
— Врете вы все.
Поп всплеснул руками:
— Мил человек! Да разве ж об этом можно врать! Ты вот сам, если не веришь, пойди на кладбище, как полночь пробьет, увидишь.
Федя представил кладбище, луну на небе, и покойники идут на водопой между могилок, гремя костями. Глаза его сами зажмурились. Чтобы переменить разговор, Федя спросил:
— А что сейчас бог делает?
Отец Парфений вздохнул, и глаза его опять стали веселыми.
— Кто ж его знает? Может, ангелов собрал и совет с ними держит: какую погоду людям послать. Или детишек своих сечет, чтоб уроки учили.
Что-то уж слишком насмешливое было в этих словах, и поэтому Федя перешел в наступление:
— А вообще-то бог есть?
Поп опять вздохнул.
— Я так думаю, что нету, — сказал он грустно.
В теплушке охнуло несколько человек.
— Это как же так? — вмешался в разговор Яша Тюрин. — Служитель культа — и такие слова?
— Служитель… — Отец Парфений задумчиво расчесал пятерней свою черную бороду. — Потому и служитель, что хлебно при боге-то работать. И как теперь быть, после революции вашей? Ума не приложу. — И вдруг он хитро подмигнул Яше.
Теплушка дружно хохотала.
«Удивительный поп!» — думал Федя. В этот вечер отец Парфений помог ему приготовить ужин, и ужин получился на удивление вкусным.
Федя проснулся от сильного толчка и сразу понял: что-то случилось. Была ночь, дверь теплушки отодвинута, и там в ночи, гудели голоса, мелькали полосы желтого света.
Федя закутался в пальто, спрыгнул с нар, выглянул наружу. Мимо вели человека. В свете фонаря были видны его ноги в грязных сапогах. Кто-то, шагавший рядом, поднял другой фонарь, и на миг осветилось лицо — молодое, бледное, с застывшей судорогой. Человек был окружен рабочими с винтовками.
— Вот за кусты давайте, — услышал Федя голос отца.
И слышно стало, как остановились люди; затрещали ветки, приклады винтовок стукнули о подмерзшую землю; кто-то крикнул хрипло:
— Стой, подлюга!
И услышал Федя резкий голос отца. Он звучал в черной тишине:
— Именем Советской власти… Выездной революционный трибунал…. белого офицера-диверсанта Лаверного… врага рабоче-крестьянского государства… приговаривает к расстрелу…
Щелкнули затворы винтовок.
Рядом с Федей стоял дядя Петя. Федя спросил почему-то шепотом:
— А что он сделал?
— Путь разобрал, гад! — Дядя Петя порывисто вздохнул. — Под откос хотел эшелон пустить.
Федя не успел удивиться — темноту взорвал резкий, полный ненависти голос:
— Будьте вы прокляты!.. Красная сволочь!.. Да здравствует Россия!
Сухо ударил залп. Эхо повторило его несколько раз.
«Расстреляли», — содрогнувшись, понял Федя. Он судорожно вцепился в рукав дяди Пети и почувствовал, что рука его дрожит мелкой дрожью.
Поезд уже давно шел сквозь тревожную ночь, а Федя лежал на нарах, смотрел в густую темноту и никак не мог заснуть — впервые прикоснулась к его обнаженному сердцу настоящая война.
Федя чувствовал, что рядом тоже не спит дядя Петя. Тогда он спросил темноту: