Федя проталкивается дальше.
Телеги, телеги, телеги…
Лошади с темными от пота боками зарылись мордами в солому.
Ярко-рыжий конский навоз втоптан в грязь.
Сумятица голосов и криков:
— Калоши! Калоши! Совсем новые! За полкраюхи хлеба!
— Кому отрубей? Отрубей! В тесто подмешивать! Зело пользительно!
— Хренку! Хренку! Налетайтя! В нос шшибаить!
— Хто махорочки забыл? Махорочка ядреная! Сюды!
— Молочкя! Молочкя! Солдатики! Кому молочкя свеженькява?
Хмурая женщина городского типа говорит мужику в армяке и лаптях:
— Креста на тебе нету! За такую юбку — шкалик масла! Хоть полтора дай!
Мужик неприступен:
— Один. Не могим боле, — и смотрит безразлично поверх толпы.
— На! На! Забирай! Подавись!
Пестрит у Феди в глазах:
блестящая посуда,
позолоченные подсвечники,
керосинки,
разукрашенные матрешки всех размеров,
самовары…
— Зажигалки! Кому зажигалки!
— Нужны твои зажигалки! Спички имеем. Серные.
— Серные? Знаем: сначала вонь, потом огонь.
Дружный хохот вокруг.
…Мешки с золотистым овсом,
кадки с квашеной капустой,
маленькие горки картошки,
плавают в мутном рассоле пупырчатые огурцы, и из ведра — даже слюнки подбегают к зубам — остро пахнет укропом и чесноком.
Слепого гармониста тесно обступил народ. Слепец в старой рваной шинели, в дырявых сапогах, без шапки, и его седые волосы спутались. Он сидит на чурбаке, тихо наигрывает на гармошке и поет грустно, красивым звучным голосом:
Вокруг вздыхают. В шапку, которая лежит на земле рядом с гармонистом, падает ломтик хлеба, скомканный рубль, две картофелины…
— Венички березовые! Красные солдатики! Кто попариться забыл? Березовые венички!
— Небось и белякам венички свои продавал?
— А они, сынок, тоже люди, христиане. Кому, кому веничков березовых? Кто попариться забыл? Лучшее средствие от вши, от всякой парши!
И тут налетает на торговца вениками молодая женщина с опухшими глазами:
— Христиане они, да? Белые твои — христиане? А кто мужиков наших стрелял за потехинскими складами?
— Миротворец нашелся! — кричат уже со всех сторон.
— Надыть яво пошшупать, хто такой будя!
— Заступничек!..
— Граждане, граждане, без паники! — Мужчина с красной повязкой на рукаве спешит к месту столкновения. — Без паники, граждане.
Охапка березовых веников быстро плывет над головами, исчезает.
Толкаются со всех сторон, кричат. Разве в этом столпотворении найдешь диковинные персики, за которые просят по сто двадцать рублей за фунт…
НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА
Тесная толпа полукругом у забора. Смех, крики. Что там, за этими спинами в полушубках, шинелях, ватниках?
Федя протискивается, проталкивается… Крик застревает в Федином горле.
Угрюмый, заросший цыган с большими хищными глазами, черный цыган в хромовых сапогах, в меховой поддевке, из-под которой торчит красная рубаха, держит в руке цепочку (на смуглых пальцах играют светом перстни), и ходит по этой цепочке… Мишка-печатник! Но он ли это? Свалялась густая шерсть, впали бока, на спине видны полосы от ударов кнутом. Совсем другой! Но это он — серебряное кольцо в носу!
Мишка-печатник ходит по кругу на задних лапах, приплясывает, медленно кружится, косит глазом на цыгана и изредка глухо рычит. Цыган насторожен, в правой руке его кнут, в левой бубен, и улыбается только рот с ослепительными зубами.
— Попляши! Попляши! — гортанно говорит цыган, встряхивая бубном. — Потешь честную публику.
Смеются вокруг, в такт бубну хлопают.
— Мишка! Мой Мишка! — закричал пронзительно Федя.
И сейчас же — радостный рев, медведь резким движением вырывает цепочку, и вот Федя уже в мохнатых объятиях, он целует Мишку в холодный нос, гладит его.
— Чудеса!.. — шепчет кто-то.
На Федю обрушивается ругань:
— …Вор! Мошенник! — Цыган мечется вокруг Феди и Мишки-печатника, в глазах цыгана вспыхивает дикая ярость. — Люди! Грабеж! Среди бела дня, понимаешь! Как же?.. Понимаешь?.. Отдай медведя! Отдай! Добром говорю! Отдай! Люди!.. Помогите!
В толпе — движение. Солдат с широким веснушчатым лицом спрашивает:
— Что же это такое происходит?
Вдруг заголосила какая-то баба: