— Православные, ратуйтя! Анчихрист на мальчонка ведмедя напустил!
Шум, никто ничего не понимает. Что делать? И кричит Федя так, что слышно, наверно, по всему базару:
— Дядя Ни-ил! Дядя-я Ни-ил! Сюда-а!
Притихла толпа. И катится громовое:
— Иду! Иду-у! — Оказывается, Нил Тарасович-то совсем рядом.
Все оглянулись на крик — сквозь толпу продирается Нил Тарасович, легко раскидывая встречных, решительный, огромный, на голову выше всех.
— Что? Что случилось? — увидел Мишку. — Ба! Мать честная! Наш печатник! Откуда взялся?
— Вот он… — оглянулся Федя, а цыгана уж след простыл: — воспользовался суматохой и сбежал. — Сбежал, ворюга!
— Да кто? — Нил Тарасович тяжело отдувается.
Со всех сторон начали ему объяснять, в чем дело. Гвалт поднялся несусветный.
Когда Мишку-печатника привели в прогимназию, отряд уже вернулся с учения, и в казарме начался настоящий праздник — так все обрадовались своему любимцу. Медведя щедро накормили, и каждый пожал ему лапу, а кое-кто поцеловал в нос. Только отец Парфений опасался подойти:
— Христос с ним. Еще как шарахнет в ухо. Света божьего не взвидишь.
Мишку-печатника поместили в свободную комнату, и он сразу улегся на солому в углу — видно, очень устал. С ним остался Федя, и медведь ласкался о руки мальчика своей большой головой, а его черные глаза были грустны. Он все смотрел на Федю, смотрел внимательно, печально, будто хотел рассказать что-то. Но ведь медведи, к сожалению, не умеют говорить по-человечьи. А если бы Мишка-печатник умел, то рассказал бы Феде следующее…
ЭТО СЛУЧИЛОСЬ ОСЕННЕЙ НОЧЬЮ
В тот давний вечер было холодно, неприветливо. Серое набухшее небо висело над городом.
Мишка-печатник сидел возле Феди на ворохе только сегодня привезенной ржаной соломы. Солома была сухая, ломкая и пахла она полем, солнцем, пчелами. И почему-то медведю хотелось зарыться в эту солому и заснуть крепко-крепко. Так крепко, чтобы холодная зима прошла в этом сне, и проснуться уже весною, когда бегут по земле ручьи и птичьи стаи прилетают из дальних стран.
Федя кормил Мишку жмыхом и сам грыз его за компанию. Было холодно, медведь жевал вкусную жмыховую плитку и жался к Феде.
Внезапно его чуткий слух привлекло движение за воротами: там стояли два человека, смотрели в щель между досками и тихо разговаривали. Эти люди пахли странно и резко. Мишка уже давно не боялся людей, но на всякий случай тихонько зарычал: вдруг те, за воротами, хотят обидеть Федю?
— Ты чего? — Федя недоуменно посмотрел на Мишку.
Но за воротами уже никого не было, и медведь успокоился.
Потом, как всегда, они попрощались, Федя запер сарай и ушел, а Мишка-печатник улегся на свою войлочную подстилку и скоро заснул.
Разбудили его те двое — он сразу узнал их терпкий запах. И теперь они были совсем рядом, за дверью его сарая. Упругие мускулы мгновенно подняли медведя, он хотел грозно зарычать, но тут другой, крепкий запах ударил ему в ноздри, — и Мишка забыл обо всем, он уже не чувствовал опасности: там, за дверью, у неизвестных пришельцев было свежее мясо. Как давно он не ел свежего мяса!
Тихо открылась дверь. В темноте он увидел две смутные фигуры; ночь была за их спинами и тишина.
— На! На! Возьми! — шепотом сказал один, — и к Мишке на длинной палке протянулся большой кусок мяса. Кусок свежего, пахнущего кровью мяса… Медведь рванулся к добыче. Но мясо отодвинулось, отплыло назад. Мишка пошел за ним — его совсем не интересовали эти люди. Чего их бояться? Он забыл то время, когда человек причинял ему боль. Он не вспоминал зеленого юнкера, даже в его снах уже давно не скрипели блестящие сапоги, не свистел в воздухе стек.
Он слепо шел за мясом. По типографскому двору, мимо штабелей дров, к воротам. Неожиданно мясо метнулось вперед и упало вместе с палкой в темный ящик на колесах — Мишка успел заметить, как в тусклом свете дальнего фонаря на углу блеснули металлические обручи на этих колесах. Он ринулся за мясом и прыгнул в ящик, и тотчас за его спиной что-то задвинулось, и наступила полная темнота. В этой темноте медведь успел найти мясо, но в это время сильный толчок отбросил Мишку назад, он услыхал короткий гортанный крик, совсем рядом испуганно захрапела лошадь, и загремели колеса под ним. Он уже не хотел мяса, он понял, что с ним случилась непоправимая беда; он заметался в своей страшной клетке, зарычал грозно, но все было напрасно, только еще быстрее бежала лошадь, и длинен, бесконечен был этот путь…
В ЦЫГАНСКОМ ТАБОРЕ