Медведь легко усваивал немудреную науку. Но с каждым новым уроком он все больше ненавидел своего хозяина — малейшее неповиновение, ничтожная ошибка карались беспощадными ударами кнута.
И раз Мишка не выдержал: после того как удар кнутом пришелся ему по носу, на миг ослепнув от ярости и боли, медведь, вырвав поводок у цыгана, наградил его таким сильным ударом лапы по голове, что темный цыган кубарем покатился в угол клетки, завопив от боли.
Налетели на Мишку другие цыгане, большие и сильные, и на этот раз он был избит так, что два дня не мог подняться.
И опять на пороге ночи и утра к его клетке приходила черная собака с отвислыми ушами, сочувственно махала хвостом, а когда поднималось солнце, приходила тоненькая девочка с добрыми глазами и приносила ему еду.
Потом возобновились уроки.
Потом настал день, когда Мишка-печатник был выведен на свою первую работу.
Шумный пестрый базар обступил медведя со всех сторон. Никогда он не видел столько людей сразу.
Лица, лица…
Любопытные,
испуганные,
изумленные,
насмешливые;
молодые,
старые,
мужские,
женские…
Шум вокруг, вихрь незнакомых запахов, смех.
И звон бубна в руках цыгана.
И настороженный взгляд цыгана.
И вкрадчивый голос цыгана:
— Попляши! Попляши! Позабавь честной народ.
Раз потерял Мишка ритм в своем танце на задних лапах, и тотчас — сильный удар кнутом.
Глухо зарычал медведь — шарахнулась испуганная толпа в стороны.
Голос цыгана:
— Это он так, балует. Ну, потешь — попляши.
Опять звенит бубен. Кружится медведь в медленном танце.
Падают в шапку цыгана деньги, звенят.
Звенит бубен…
Кружится Мишка-печатник в медленном танце…
И когда его взгляд встречается со взглядом цыгана, отворачивается цыган — такую дремучую ненависть видит он в Мишкиных глазах.
О, если бы не было крепкого поводка, если бы не было беспощадного кнута и других сильных жестоких цыган… Если бы встретиться с ним один на один!..
И замелькали, закружились вокруг Мишки-печатника бесчисленные базары, вереницы людских лиц проходили перед ним, длинные дороги вели и вели его в неизвестные города и села.
Но не мила, жестока для Мишки-печатника была эта новая жизнь. И холодными осенними ночами снился ему типографский двор, Федя, кошка Ляля, печатный станок… Просыпаясь, видел он серый верх кибитки или небо в тучах, или лапы елей над собой, и темная тоска сжимала сердце Мишки-печатника. Если бы он был человеком, то, наверно, плакал бы этими глухими ночами.
Только два друга были у Мишки в цыганском таборе — черная собака Рунай с длинными ушами и добрая девочка Руза.
СРЕДИ ДРУЗЕЙ
Уже несколько дней цыганский табор колесил по проселочным дорогам, обходя стороной города и большие села, — какие-то тревоги и беды были у людей в этих городах и селах: ночами вставали высокие зарева то в одном, то в другом краю неба; громы катились над землей; иногда где-то совсем близко слышалась сухая дробь выстрелов.
Мишка-печатник не знал, что обступила цыганский табор со всех сторон гражданская война.
В эти осенние дни, прозрачные, звонкие, уже пахнущие первым морозом, работы не было, и Мишка дремал под кибиткой, прислушиваясь к гулам далекой войны, или играл с Рунаем, который в шутку покусывал его за шею и возбужденно рычал.
Приходила к медведю Руза, ласкала его, чесала за ушами, совсем как Федя, и Мишка клал на колени девочки лобастую голову, и хорошо ему было в эти минуты, покойно и радостно.
У цыган тоже были свои тревоги и заботы, они часто собирались, шумно спорили о чем-то, ругались, вечерами седлали лошадей и уезжали в осеннюю мглу, унося с собой дробный цокот копыт.
Ночами не зажигали костров.
Однажды Мишка-печатник проснулся и увидел белую землю, белые крыши деревни, возле которой остановился табор, белесое небо. И в воздухе кружились снежинки — начиналась зима.
Медведь фыркнул от удовольствия — он любил зиму, любил валяться в снегу и бегать по нетронутому белому покрывалу.
Цыганский табор стоял в стороне от грунтовой дороги за грядой седых ветел.
А по дороге катилась непонятная для Мишки жизнь:
лошади тащили телеги с диковинными штуками, выставившими вверх длинные носы;
ехали, набитые людьми, странные черные дома на толстых круглых колесах — от них знакомо, как в типографии, пахло бензином;
шагали целые полчища людей в серых шинелях с золотыми погонами;
и опять лошади, запряженные в телеги, в фургоны с красными крестами на крышах, в дребезжащие двуколки;