и опять — люди, люди, люди в серых шинелях с золотыми погонами.
И гвалт, гомон, шум стояли над этим шествием:
ржали лошади,
громыхали телеги,
что-то кричали всадники на потных тонконогих скакунах.
Эта лавина стремительно катилась мимо цыганского табора, присмиревшего за старыми ветлами.
Заросший цыган принес Мишке мутную похлебку, и как раз в это время подъехали к ним двое на возбужденных лошадях в серых шинелях и меховых папахах.
И произошел тут такой разговор:
— Николай Демьяныч, вы поглядите на этого красавца! Вот была бы шкура на пол в мой кабинет.
— Где он, ваш кабинет, Машковский?
— Вы неисправимый пессимист, Николай Демьяныч! Мой папа перевел капиталы в Брюссельский банк, когда еще порохом не пахло. Мудрый старец. Так что кабинет будет.
— Как вы можете, Машковский! В этот час, когда решается судьба России, когда…
— Оставьте, полковник! Смешно слушать. Сейчас надо думать о своей судьбе. Цыган, продай медведя!
— Сколько дадите, барин?
— Сам назначай цену.
— Да уж вы не поскупитесь, ваше благородие. И заметьте, барин: кольцо у него в носу серебряное.
— Быстрее, цыган, ну!
И может быть, оборвалась бы сейчас жизнь Мишки-печатника вот на этой грунтовой дороге, но в это время совсем рядом грянул гром над землей, зататакал где-то пулемет, и с холма, что возвышался по другую сторону дороги, покатились серые точки, и неслось оттуда:
— Ра-а-а!..
Ударили плетьми по лошадям два человека в серых шинелях с золотыми погонами и исчезли.
Гвалт, крик поднялся на дороге.
Мишка-печатник успел увидеть, как опрокинулась телега в канаву, как упала лошадь, судорожно колотя передними ногами о землю, и тут хозяин приказал ему лезть в кибитку…
И весь табор, сотрясаясь на кочках, помчался в открытое поле, подальше от дороги, на которой бушевал бой.
…Они остановились посреди белой равнины. Ничего не было кругом, кроме этой бесконечной равнины и белесого неба над ней.
Уже смеркалось.
Шумы боя затихли.
Тогда и прискакал в табор молодой парень на взмыленном коне в яблоках; был он в ватнике, подпоясанном пулеметной лентой, на самой макушке сидела шапка с красной звездочкой.
Закричал парень охрипшим голосом:
— Чего притихли, цыгане? Не тронет вас рабоче-крестьянская власть! Вертайтесь, куда хотите! Тикают белые! А мы Васильевск взяли!
Поскакал он в белую равнину и крикнул на прощание:
— Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Смотрел ему вслед Мишка-печатник, и что-то понятное и родное чудилось ему в этом веселом всаднике, мгновенно возникшем и мгновенно исчезнувшем.
К городу табор подошел рано утром. Было тихо и солнечно, выпавший вчера снег растаял, и дорога, что вела к городу, блестела лужицами. И блестели под солнцем купола церквей; серая пожарная каланча поднималась над низкими крышами. Голуби кувыркались над городом в синем небе.
Мишка-печатник, глядя на окраинные дома, возбужденно дергал носом: незнакомый город до головокружения пах печеным хлебом…
…Вот что не мог медведь рассказать Феде. Он только ласкался о руки мальчика широким лбом и незаметно уснул сладко, как уже давно не спал.
Снился медведю цыганский табор, жаркие костры, ненавистный цыган с беспощадным кнутом, снились молчаливый друг Рунай с длинными ушами и добрая девочка Руза — она приносила ему в клетку печеные яблоки. Почему печеные яблоки? Медведь даже во сне удивился.
В отряде были очень рады тому, что Мишка-печатник нашелся. Но сейчас же возник вопрос: как с ним быть? Не таскать же с собой по фронтовым дорогам? А если не таскать, что же делать? Отправить назад в город сложно, не с кем, да и кто там будет возиться с ним? В конце концов все-таки решили оставить пока Мишку-печатника в отряде, во втором обозе.
Опять Федя и Мишка стали неразлучными. Федя часто водил своего питомца гулять в пустынный гимназический сад. В таких случаях весь забор был облеплен васильевскими мальчишками; слышался возбужденный шепот, ахи, а если на забор цеплялись девчонки, то, когда Федя проходил с медведем близко, девчонки тихонько, почтительно визжали. Федя делал вид, что не замечает зрителей, но ему было приятно, что на него и Мишку-печатника смотрит столько завистливых глаз.
ВСЯКИЕ ИНТЕРЕСНЫЕ РАЗГОВОРЫ
Шли дни, а отряд типографских рабочих все оставался в Васильевске — не было приказа о выступлении.
Вот если бы Федя Гаврилин был командующим Южным фронтом, он давно отдал бы приказ наступать, давно бы беляков прогнали с советской земли, и, может быть, сам товарищ Ленин поблагодарил бы Федю лично или прислал ему телеграмму, как тогда… во сне.