А вокруг Света разомкнутым кольцом стояли двенадцать величественных фигур в тёмных плащах с наполовину откинутыми куколями — шесть по одну сторону, шесть по другую. У всех из-под плащей выглядывало оружие, руки в оторочке белых рукавов и кайма нижних одеяний, из-под капюшонов смутно сияли лица, и каждое называло ему своё прозвище и истинное имя одновременно.
Керг. Властное усталое лицо, крестьянские ухватки, лоб интеллигента в третьем поколении. Законник.
Сейхр. Похож на иудея-ашкенази. Маленький, юркий почти до смешного, добрый и невероятно хитрый взгляд, удлиненные, аристократические пальцы пианиста. Летописец.
Салих. Молодой, гибкий, как танцор: едва может оставаться на месте. Умнейшие глаза так и светятся на тёмном лице мулата. Курандейро Силиконовой Долины, не иначе. Меканикус.
Эрантис. Любое, чуть заметное движение — не «будто», но истинный танец. Широкая лента проседи в смоляных курчавых волосах, припухлые веки, загнутый книзу нос и смешливые глаза на загорелом лице. Ведьма. Гейша. Господи мой. Эррант?
Хорт. Полноват и всё равно изящен: гончий пес на пороге метаморфозы в борзую. Руки теребят рукоять меча; явный знак, что непривычен то ли к острой стали, то ли к публичности. Лекарь.
Маллор. Широкий в кости, добротно выделанный солдафон. Вот он-то на оружие никакого внимания не обращает — любимая часть тела. Что мне о нем говорили? Рыцарь.
Карен… Да, тот самый. Высокий купол черепа, гладкая, будто отполированная кожа, умные, спокойные глаза философа. Рудознатец.
Имран. Типичный ариец, белобрысый, надменный и, похоже, тонкий в кости. Шпагу носит, как очень большую авторучку, бонбоньерку в лацкане — точно микрофон. Глашатай.
Диамис. Старая женщина с ехидцей во взгляде и характере, сеточка морщин на лице, паутина волос вокруг него. Ткачиха.
Шегельд. Тощ, дряхл и на диво крепок. В тонкогубом рту знатно обкуренная трубка. Звездочёт.
Даниэль. Светлый волосом и ликом, единственный без стального клинка — лишь в руке нечто вроде бокэна или посоха с перекрученным, как рог, набалдашником. Пастырь Древес.
Некий сбой: я никак не могу уловить звуковое имя последнего, только суть его, говорит себе ученик.
Волчий Пастух. Пегие волосы, невысок, весьма изящен, прозрачные глаза с сумасшедшинкой внутри… Денгиль!
Да, он. Не так уж слишком похож на того себя, что из сна, мимолётно подумал Сорди, еще менее — на всадника верхом на крылатом вороном жеребце, однако сомневаться не приходится.
И еще промелькнуло: кто скрывается за самим Светом, невидимо для всех — и прямо против меня? Отчего мерцают силуэты, делаясь то плотнее, то прозрачней, собираясь в сгусток или рассеиваясь облаком искр?
— Ну что, вызывала нас, признавайся? — проговорила Ткачиха. Если не самая старшая, то самая старая в этом собрании, — решил Сорди.
— О, как-то само собой вышло, госпожа главная хранительница музея, — ответила Кардинена спокойно.
— Кольцо-то по доброй воле с руки сложила, чтобы не мешало тебе и нам в совместном деле?
— Можно сказать и так.
— И любишь ты судить и рядить, дочь моя, в равной мере как судиться и рядиться. Не взять ли тебе лучше твой силт обратно?
— Знаю я такие уловки, сама в них играла с котом по имени Ирусан: и вещи так не добудешь, и на несколько уровней вниз провалишься. Добывай себе потом пропитание всякими байками, чтобы подняться над самой собою.
Легены рассмеялись. «Не пойму никак, — произнёс внутри себя Сорди. — Кое-кого я видел в живых, хотя и в несколько иной форме, о некоторых Карди вспоминала как о мёртвых. Что здесь присутствует от них?»
Наверное, он, как иногда бывало, пошевелил губами, произнося последнюю фразу, или просто напряг мускулы горла. Ибо Салих ответил ему и никому другому:
— Всё в мире есть текст, однако тексты не похожи один на другой. В чём отличие текста в виде чистой информации, от текста, что есть книга, и от текста, который представляет собой человек как Homo Utilitaris? Человек единствен и неповторим и оттого вынужден пользоваться транспортом и плодить себе подобных — однако далеко не идентичных прототипу. Книге не обязательно передвигаться в плотском образе, чтобы размножить себя — потому что есть типографии. А чистая информация вообще не двигается с места, производя с себя самой бесчисленные и почти вневременные копии. И они могут совершенно ничем не отличаться от оригинала. Ты понял, даровитый юноша?