Сорди не успел ни ответить, ни даже обернуться в сторону, откуда пришла к нему быстрая, как вспышка, мысль. Потому что вмешался Астроном:
— Наше Братство потому и называется Зеркальным, что мир, где обитают люди, подобен огромному зеркалу, а сами они — отражениям в этом зеркале. Чистом или мутном, стеклянном, серебряном или медном — не так важно.
— И таких отражений больше, чем кто-либо умеет вообразить, — продолжил Историк.
— Вообще-то наше время началось задолго до возникновения глобальной Паутины, — хмыкнула престарелая Арахна.
— Ну да, — подхватил Журналист. — Когда на Новом мосту города Парижа стали раздавать первые памфлеты, лорд Болингброк испачкал себе пальцы в типографской краске, а с бостонского типографского станка сошёл газетный прообраз Декларации Независимости.
— Братья и сёстры, — прервал это изящное словоблудие Юрист, — обращаю ваше внимание на то, что вы отвлеклись от основной проблемы, обрушившись не на ту персону. Мальчик ни при чём. Второстепенный свидетель, не более того.
— Верно, — Геолог и Офицер кивнули одновременно, будто были соединенными пуповиной близнецами.
— Исходя из специфических отношений, что изволили сложиться в верхушке нашего Братства, — ответила им Плясунья, — вас, друзья, можно считать главными пострадавшими.
— Вот как. А не вон его? — Журналист без особой церемонии показал подбородком в сторону Волка-Оборотня.
— Ну, разумеется, — со смехом подтвердил тот. — Еще Сократ считал смерть наилучшим излечением от жизненной скверны. Верно, Хирург? Тем более что они причинили мне самую что ни на есть почётную из возможных.
Хорт угрюмо кивнул.
— Дамы и рыцари, вы угомонитесь наконец? — спросила Кардинена. — Ваши дебаты мне во всех моих прошлых аватарах приелись. Или еще Дан хочет высказаться напоследок?
— Я подожду, — с неопределённо мягкой интонацией отозвался тот. — Подожду, как распределятся между вами роли.
Кардинена вздохнула:
— Ясно же, как пень в лесу. Магистру для чести, который застрял на этой ступени, прежде чем взойти на следующую, необходимо себя выкупить. Вот давайте этим и займемся вплотную. Неприкосновенности у меня нет, так что не извольте стесняться, высказывайтесь прямо мне в физию… простите, в глаза. На моём счету Волк — ладно. Дар — о том Сеф Армор мог бы свидетельствовать вместе с побратимом, но думаю, это общеизвестно. Так же, как и о Тэйнрелле, — там ведь присутствовала уйма народу.
— Ты выступаешь своим собственным обвинителем, Хрейа? — негромко спросил Древесный Пастырь.
— Лишь для экономии времени, Даниэль, — успокаивающе кивнула она.
— Кажется, ты ещё на излечившего тебя лекаря лавину обрушила неосторожным словом, — добавил Хорт. — Я могу снять обвинение за недоказанностью, как вам это?
— Не надо, — ответила Кардинена. — Уж отвечать, так по самому большому счёту, как сказала бы некая госпожа Стемма.
— Кто это? — громким шёпотом спросил Маллор.
— Героиня новеллы Конрада Мейера «Судья», — объяснил ему сосед. — Отравила мужа, спасая своего незаконнорожденного ребёнка. Потом это стало всем боком — его сын от первой жены в ту её девочку не по-братски влюбился. Признаться ей пришлось, чтобы ему не гореть на костре за кровосмесительство.
Рыцарь поморщился:
— И это при тогдашней вольности нравов. Да, вспомнил я…
Он прервался и поднёс руку к губам, будто бы желая удержать еще не произнесенные, но уже понятые всеми слова.
— Вспомнил ту девушку, гибелью которой был оплачен мой вход в Оддисену, не так ли? — почти по слогам произнесла Кардинена. — Хорошо, пусть бросят на весы и это.
— Но уж тех воинов, что погибли от недостаточной компетентности командира, мы присчитывать не станем, — добавил Керг.
Во время беседы, приобретавшей всё более напряженный характер, Сорди с беспокойством поглядывал на свою старшую: те, кого она вызвала, — или, возможно, кто сам вышел на её след, — были бесплотны, но мощь их от того не страдала. Что же до неё самой — хотя ни её осанка, ни голос не давали повода усомниться в том, что она по-прежнему бодра, он с недавних пор мог становиться частью этой женщины, более того — брать её умение и силу. И теперь чувствовал, что этой силы фатально не хватает ни на что.
Кроме того, Сорди ощущал вокруг них обоих как бы облако иных мыслей: нельзя сказать — чужих, ибо они не были вовсе враждебны, не казались эти плотные светящиеся сгустки также и отблеском чего-то высшего по отношению к ним обоим. Это было нечто, в потенции могущее прийти к нему словами или легко читаемым импульсом.