Нет мыслей. Нет страха. Нет смерти и жизни. Ты существуешь в мгновение боя, в узкой щели между мигами и мирами, и более не существует ничего. Тем более времени. Он — кто он? — наступал и отстранялся на шаг, парировал и делал выпады, кисть руки повторяла извилистые ходы партнёра, высвобождая пленный клинок и снова — почти намеренно — посылая его в ловушку. Каждый шаг — последний. Каждый миг — первый.
Трость в очередном выпаде захватила Дракона, закрутила в свой бараний рог. И — распалась на крупные осколки.
Сорди в недоумении стоял над останками посоха с невредимым мечом в руке.
— Игра в ножницы — камень — бумагу, только и всего, — улыбнулся Пастырь. — Наше оружие вовлекло нас обоих в старинную игру метаморфоз, и твой клинок добыл тебе победу удачным выбором.
— А поскольку все мы, кроме Волка, поддерживали Пастыря, ты одолел всех нас, — проговорил Керт.
«Это случилось не по закону, — по наитию. Мальчик оказался сильнее самого сильного и чистого из Двенадцати. Как получилось, что он сумел втянуть в поединок всех прочих?»
«Подобным людям единожды позволен звёздный миг. Наверное, так».
Сорди хотел сказать, что не заслужил победы. Хотел признаться, что с самого начала воспринимал чужие голоса, хотя не мог угадать, кому принадлежит каждый из них. Но понял, что ничего такого не требуется.
— Возьми для своего меча истинные ножны, а не эту перьевую точилку, — с иронией произнёс Волк. — Не беспокойся, теперь сумеешь.
Вращение в столбе света утихло, некая крупная рыба подплыла к самому краю света на уровне глаз Сорди. Он протянул руку и достал…
Простые ножны того же цвета и глянца, что морёный дуб, схваченные поперёк серебряными кольцами. Устье и наконечник — тоже серебряные, с чернью: кельтика или нечто вроде, — перевязь — узкая, хорошей кожи, но больше сказать про неё нечего. Светящийся ореол окружал ножны некоторое время, потом погас.
Сорди вложил свою карху во влагалище (откуда возник этот старинный термин?) и повесил через плечо. Подобрал прежний футляр и вздел на противоположную сторону.
— Имя твоему клинку отныне будет «Стрелолист», ибо имеет форму узкого листа, летит подобно стреле и связан со стихией воды, как одноименное растение, — сказал Пастырь. — Носи с честью.
И тоже удалился в неведомые сферы.
Осталось трое.
— А теперь уходи, прошу тебя, — проговорила Кардинена. — Нет, постой. Ежели Волк получит от меня своё, я, понятное дело, не вернусь. Если обернётся иначе — всё равно ты сам себе теперь хозяин. Иди к Тэйнри, возвращайся в город — везде тебе будут рады. А Сентегир? Что же. Если Магомет не идёт к горе, гора всё равно придёт к Магомету.
— Я подожду, — упрямо ответил он. — Как ты дожидалась, пока принесут известие.
И увидел две вещи: как кольцо с огромным камнем, переливающимся радугой, вырвалось из Света и легло ей на ладонь. И как Денгиль приветствовал Магистра и его Тергату поднятым «Зерцалом Грома».
Что произошло дальше — было почти невидимо глазу: смерч, вихрь, в который вплетены оба тела, яростный лязг металла. И молчание, которое не стало более глубоким, когда обезумевшая карусель остановилась и замерла.
Волк стоял над распростертым навзничь телом Кардинены — кровь на лезвии его сабли, тонкая пурпурная полоса на её белом кожаном одеянии. Подобрал Тергату, положил у ладони, повёрнутой к небу, своё Зерцало.
— Магистр по праву, — сказал торжественно. — Я так решил и так сделал. Не чернят тебя теперь никакие долги.
И удалился.
Ученик, не имеющий ни учителя, ни внятной клички, ни даже утверждённого по закону имени для своей кархи, брёл по тускло освещённым коридорам. Были то снова огни Эльма, просто гнилушки или светляки — ему не было дела. Как и до того, сколько времени он плутает по тупикам, возвращаясь на прежний путь с упорством летучей мыши.
Дверь в башню была гостеприимно распахнута, как и наружная, — белый свет, процеженный через сугробы, щедро лился в помещение. Лошадей внутри не оказалось.
— Ну и что ты в навозе потерял, чела? — донёсся снаружи знакомый недовольный голос. — Кони навьючены, Шерл застоялся, да и Сардер вовсю копытом бьёт.
— Как ты… П-почему? — спросил он, слегка заикаясь.
— Отпустили погулять, — ухмыльнулась она, расправляя пончо поверх заношенного кителя. — По большой и идущей от самого сердца просьбе. Чудак, ты думаешь — Тринадцать так и сидят в некоей торжественной зале на стульях с прямыми спинками или в курульных креслах? Странники мы от века и непоседы, высоких имён своих не почитающие. И ты отныне таким будешь.