— Отцами-пустынниками их называть неохота, какая уж здесь пустыня, горниками — глупо, горняками — не в тему. Больше по сельскому хозяйству и лекарственному сырью ударяют.
Сорди спрашивал совсем не о том. Ему жутко хотелось услышать имена одиночных поселенцев, отщепенцев — вернее, совсем не их, а тех, кто кучкуется.
Природа тем временем становилась по виду совсем ручной: пропасти раздавались вширь, как рыбацкая лодка, из глубин прорастал и раскидывался по склонам лес, кудрявый и густой. Резкие складки здешней земли пропадали за ним, сглаживались, точно кошачья шкура. Изредка в гущину ныряли крутые узкие тропы — невозможно было подумать, что туда можно спуститься верхом.
Теперь Кардинена, похоже, не только вглядывалась, но и внюхивалась. Сорди не ощущал ничего — впрочем, он и лесной пожар не ощутил.
— Ага, — вдруг сказала она, — Смолу курят, древесный уголь выжигают. Стало быть, имеется надобность. Грубку можно и обыкновенными дровами заправить.
Сорди смутно припомнил, что так называли на его родном диалекте кухонную печь под открытым небом. Удивительно: до их пор он не чувствовал языка, на котором с ним говорят, будто живое слово передавалось из мозга в мозг.
— Ученик, говори. Тебе же охота.
— Карди, мы так ищем мастера по железу?
— Кузницу. Место, где разжигают сильное пламя. Смотри!
В глубине леса, далеко под их ногами, клубился сизо-чёрный дым, расстилался над кронами.
— Что самое любопытное, ничего похожего в прошлый раз тут не наблюдалось, а ведь здешние ковали привязаны к месту. Это вообще династия. Сорди, тропу видишь?
Отвесная складка, сверху затенённая ветвями.
— Хочешь — сходи с седла, веди в поводу. Я задержусь внизу ненадолго, подожду тебя.
Это выглядело приказом, ибо сама женщина припала к конской гриве и погнала своего Шерла вниз, казалось, чудом не скатившись под обрыв вместе с лошадью. Сорди не осмелился так поступить и почти о том сожалел: его гнедой приседал на задние ноги, как кошка, и двигался с необычайной ловкостью. Да и крутизна показалась вблизи не такой уж роковой.
Внизу тропа была почти что широка, почти ровна и производила впечатление грунтового большака. Копыта мягко ударяли в дернину.
— Самое главное — направления на дым не потерять, а то будем блукать, как вши за теплой пазухой, — пробормотала Карди. — Тропа петляет, однако. И узка. Мало к кузнецу ходят.
— Отчего так? Ремесло обычно имеет спрос.
— Добредём — увидим. Чего напрасно рассусоливать?
На узкой проплешине посреди дубов стоял не один дом, а целых два. Кузница, небольшое строеньице со стенами, кое-как выведенными из грязно-белого известняка, и черепичной крышей, открылась их взглядам после доброго получаса пути. Жилая пристройка из саманного кирпича была пришлёпана к камню, точно коровья лепешка: крошечное оконце смотрелось бельмом, дверь, пристёгнутая ременными петлями, висела на косяке. Зато кровля, кое-как нахлобученная на оконные брови, была из доброго прокатного листа, как показалось Сорди.
Хозяин, видимо, заслышал всадников издалека и ждал: кряжистый, тёмный, заросший волосом, как средних размеров медведь. Кардинена поклонилась, не сходя наземь, поздоровалась:
— Здравствуй долго, дядюшка Орхат.
— Здравствуй и ты, госпожа Та-Эль. Узнала?
— Отчего ж не узнать? Вместе гуляли по здешним горкам и перевалам.
— Ты, я да Волчий Пастырь. Помню.
— И не забывай.
— Ради одних этих слов явилась или дело у тебя ко мне есть какое?
— Кузнец мне нужен — обоих коней на лёд и камень подковать.
— Это бы и не так хитро, но вот железа нужного мне не оставили, когда сюда выдворяли.
— У меня тоже такого нет — одно золото из Пастыревых сундуков.
— Значит, уцелело. Исхитрилась захватить, когда дом горел?
— До того, дядя Орхат.
— И сбруя, вижу, оттуда.
— И кони, дядюшка.
— Добро, отыщу им подковы, коли расщедришься. Не из железа, не из стали, но тверже здешнего камня. Раз в три месяца только и надо менять, а может статься, и реже. Морёный дуб из лэнских тайных озер.
— Карий или чёрный?
— Карий, всего четыреста лет ему. С вас станет довольно. Ухнали и шипы — чёрные, без мала тысячелетние. Ну что — ставьте к станку и вяжите узлы. Кони у вас привычны, я так думаю? Воинские?
Сорди читал в учебниках, что в первый раз, да и в последующие, лошадь сопротивляется, так что приходится даже ковать сначала одну пару ног, а на следующий день — другую. Однако здесь вышло иное.
Когда слегка нервничающего Шерла завели в необычного вида коновязь и растянули на узде, чтобы хоть головой не мотал, Орхат буркнул: