Однажды, поднявшись с их общего ложа, Сорди увидел совершенно необычное для себя. То, что мнилось ему вчера плоскими навершиями старых гор, было зубчатой стеной из светлого камня. Смутно выделялись башенки, какие-то неровные арки и рёбра. Картина раз от разу менялась, будто утренний свет то съедал одни архитектурные детали, то проявлял снова совсем иные; тусклая зелень, что бесстрашно карабкалась по склонам, то густела, почти скрывая рукотворность, то становилась почти прозрачной.
— Карди, они правда или мне мерещится? Крепости на горе.
— Милый, это всего-навсего дома здешние. Для большой семьи или малого рода. Таких здесь уйма.
— Почему я раньше не замечал?
— Спроси у самого себя. Незачем, видать, было.
Ответ был уклончив, как и многое из того, что она говорила.
— Красиво. Знаешь, я такое видел на Кавказе, у хевсуров, только там одинокие башни. И в Марокко. Даже под впечатлением стихи сочинил. Хочешь, прочту?
— Валяй. Делать всё равно пока нечего.
Это значило, что варить похлебку и мыть посуду в ледяной воде его на сей раз не заставят. Проявят снисходительность.
Он попробовал голос, слегка прокашлялся, чтобы не осрамиться, — и начал:
— А что, вовсе неплохо, — заметила Кардинена, помешивая бурду в котелке наборным черенком ножа. Как выяснилось на днях, саженный тесак из узорного дамаска проходил у нее по разряду столярного инструмента, а уж где до того прятался — непонятно. Может статься, Орхат позабыл с собой прибрать, а она только пристроила к делу.
— Старался.
— Образы… хм… смелые. Заморозки на почве, я так полагаю? И разбитая пополам стеклянная посуда, раз дорога вся в хрустале. Только вот колорит какой-то западноевропейский. И чего так мрачно, а?
— Романтично, я так полагаю.
— Ну, что ты положил и на что — неважно. Там кто был — юноша или, не дай бог, девушка?
Сорди оскорбился предположению настолько, что схватил буковый уполовник и начал яростно мешать им овсянку, оттесняя Карди в сторону.
— Образ такой. Художественно-поэтический. Метафора.
— А, тогда разливай хлёбово по мискам. В самый раз поспело. Да смотри — горелое со дна мне не выскабливай, как в прошлый раз. Если ты обожаешь поджаристые корочки — это твоя личная проблема. Не стоит делиться ею со мной.
Потом Сорди полоскал чашки-ложки в гульливой струе ручейка, отдирал суровым песком котелок. На ополоски приплыла стайка рыбок, деликатно поводя ротиками. Эта мелюзга, похоже, была падка не на одну овсянку, но и на ее пожирателей: стоило подержать посуду час-другой, как стенки становились буквально лакированными, руки, если выдерживали температуру почти абсолютного нуля, — тоже. Впрочем, Сорди было не привыкать к такому косметическому влиянию. Он даже шутил иногда, что своей прелестной молодостью его товарка факт обязана тем, что умывается бурно текущей водицей вместе с живым содержимым.
Места были явно обитаемы, однако он слегка удивился, когда прямо напротив появилась парочка: юнец лет шестнадцати, смуглый и темноволосый, с азиатским разрезом глаз, и беленькая девочка. Оба в совершенно одинаковых рубахах, засученных до колена парусиновых брюках, только мальчишка в тафье, а поверх девочкиных кос небрежно накинут полосатый платок.
— Эй, путник, что ты здесь делаешь, в нашей реке? — крикнул юнец, голос ясно прозвучал в начисто промытом воздухе. «Их реке? Вот новость. Живут рядом? Произношение какое-то странное, — машинально отметил Сорди, — я таких не изучал». Параллельно с этим он отвечал:
— Не видите — рыбок кормлю.
— С таким завтраком, как твой, это, пожалуй, легко выйдет, — рассмеялась девочка.
— А вы что делаете отдельно от своих…м-м… взрослых? («Не дай бог — сироты в таком-то буйном месте. Обижу еще».)
— Как что? Промываем песок и берем шлихи — хотим понять, что творится внутри гор, — мальчик махнул лотком, который держал пока в одной руке.
— Золото ищете?
(«Черт, и зачем я с малолетками связываюсь».)
— Золото не золото, а хороший камень идёт. Любая крупица здешнего песку что драгоценность: хризоберилл, хромдиопсид, ортоклаз…