Явился Нойи, слегка помятый, но весёлый, в одном полотенце вокруг чресел.
— Привет новокрещену. Да не конфузься: бывает, погорячишься в запале. Плюнуто, растёрто и позабыто. Идёт?
— Идёт, — повторил Сорди, улыбаясь чуть натужно.
— Зато сегодня у нас обоих выходной. Ну, не то чтобы совсем… Вот кофе напьёмся и пойдём говорить с Тергами.
Так прямо и сказал: не смотреть, а говорить.
— Убираться не надо?
Это значило — «Я трушу». В самом деле, наслоений на полу оказалось куда меньше прежнего, видимо, копилось в давних времен, вот и отпечаталось, сохранилось в скабрезных рисунках пола. Мысль была мимолетной, не оформившейся в слова и к тому же неуместной, но давить ее не хотелось.
— Бокэн свой бери, — скомандовал Нойи. — И нарядись попроще. Вчера попросить для работы не сообразил, что ли?
Вытянул из угла рубаху, плотные легенсы, полусапожки:
— Там рядиться не принято. Не напоказ выступаем.
Сам оделся похоже: белое, серое, черное, более ничего. Нацепил на пояс шпагу — скорее, тяжелую рапиру:
— Пошли. Первые звоны пропустили, как водится, теперь хоть до вторых поспеть.
Кишение народа показалось Сорди умеренным, должно быть, после ночных событий. Под самыми стенами Кремника Нойи заозирался:
— Прошлый раз вроде здесь было. Дверца одного цвета и фасона с кладкой, вроде как тот же известняк. Ведь и впрямь будто движется с места на место…
Сами они двинулись в обход тоже.
— Не это? — Сорди показал подбородком на как бы слегка проржавевшее место, пятно на камне. В этом месте щель вокруг пары тёсаных плит показалась ему чуть глубже необходимого.
— Глаз у тебя хорош. Оно, конечно.
Нойи приложил ладонь к месту на уровне своих глаз, где отчего-то (подумал Сорди) не было замочной скважины, и плиты легко подались внутрь.
— Там ступени крутые, осторожней.
Ступени начинались сразу с порога, но показались Сорди неожиданно пологими и куда более широкими, чем предполагало входное отверстие. Дверь мягко и туго затворилась, и тотчас же по бокам пролёта зажглись факелы. Пламя в них стояло ровно, как ненатуральное, и всё же именно «как»: запах хвойной смолы и дыма щекотал непривычные ноздри.
«Всё здесь иное против ожидаемого», — подумал он вдруг, неторопливо спускаясь в неведомое вслед за своим провожатым.
Лестница несколько раз повернула — и снова так, что потерялось всякое понятие о должном направлении: на площадках темнота как нарочно сгущалась.
— Аккуратнее, — вдруг сказал Нойи, ступив на очередную плоскость, — здесь ровно. И очень скользко.
Лестница в самом деле кончилась. Сначала оба гостя двигались по выглаженному, как зеркало, полу черного мрамора, под мавританскими арками в форме сердца и небольшими стройными колоннами, составлявшими целый лес. Здесь факелы были поставлены реже, зато тьма впереди, оставаясь безбрежной, как бы дышала неярким светом, что приливал и уходил назад в ритме сердца и дыхания: так ветер играет перед вечерним окном широкой ветвью.
Внезапно пространство ринулось вперед и ввысь — и путники очутились внутри необъятного купола, вырезанного в диком камне: сколы и грани его слегка светились лунным сиянием, холодным и чистым. Под ногами ощущался куда более грубый и жёсткий материал, чем раньше: черный базальт и бледный гранит были выложены спиралью, что закручивалась к центру. Именно оттуда шёл свет, что отражался в стенах и потолке: серебристо мерцающий, будто по высокому небу ветер гнал сумрачные грозовые облака, что в Динане называют волчьими.
И в столбе этого невероятного света перед ними открылись Он и Она. Терг и Терга.
Они превышали обычный человеческий рост едва ли вдвое и должны были скрадываться размерами зала — но производили впечатление гигантских: может быть, от той силы, что была в них замкнута. Именно — замкнута, свёрнута в полукольцо фигур. Мужчина, тёмный и абсолютно нагой, сидел, отодвинув в упоре левую ногу и резко приклонив увенчанную двуострой короной голову книзу. Юное и в то же время мощное тело рвалось вперед и ввысь, как стрела на тетиве. Лицо — жестокое, яростное, полное затаённой печали, — было обращено к Женщине, чьи ступни почти касались его ног.
А она сама…
Будто вылепленная из сероватого, тёплого по тону камня, она выражала абсолютный покой и отдаление. Как бы желая высвободиться из окутавших весь стан покрывал, она вместо того уходила всё глубже. Бездонные глаза, нежный рот, легкий поворот головы к плечу, разметавший кудри, исполнены полудетской чистоты, лучезарности и в то же время истинно женского лукавства. Ибо взоры обоих не размыкались, выплетая из себя прихотливую вязь гнева и смирения, уступчивости и напора, безрассудной атаки и конечного плена.